В издательстве «Лимбус-пресс» вышла книга Сергея Носова «Конспирация, или Тайная жизнь петербургских памятников — 2» — второй сборник околокраеведческих зарисовок о каменных городских символах: от «Девушки с рельсом» в парке Победы и памятника Максиму Горькому до Носа майора Ковалёва на Вознесенском проспекте и уже не существующей «Башни мира» на Сенной. Писатель, лауреат литературной премии «Национальный бестселлер — 2015», автор книг «Фигурные скобки», «Франсуаза», «Грачи улетели», «ищет место памятникам где-то между царством неживой и царством живой природы»: он не столько исследуют их мистическую историю (как можно было бы подумать исходя из названия книги), сколько вписывает памятники в контекст повседневной городской жизни, смотрит на них глазами заинтересованного обывателя. 

The Village публикует главу из книги о памятнике Ф. М. Достоевскому на Большой Московской улице (скульптор Любовь Холина, 1997 год). 

 

«Тайная жизнь петербургских памятников — 2»: Достоевский на Большой Московской. Изображение № 1.

Сергей Носов

«Конспирация, или Тайная жизнь
петербургских памятников — 2»

Издательство «Лимбус-пресс»,
Петербург, 2015 

В торце Большой Московской

 Он умеет зябнуть, особенно после дождя, когда крупные капли стекают по его спине. В солнечную погоду он бросает длинную тень, он видит её, когда она направляется в сторону храма. Он словно поднимет голову сейчас и что-то скажет, а пока он в задумчивости отвернулся от вывески курса обмена валют и ювелирного магазина, — вывески поменяются много раз, а этому «пока» длиться и длиться. Многим он запоминается гранитным, и правда — его как будто вырубили из камня, хотя на самом деле это бронзовый памятник, гранитный лишь постамент.

Он — как человек. Не в том смысле, что слишком похож (действительно похож — на известный портрет кисти Перова), а в том смысле, что максимально активно — насколько на это способны, вообще говоря, памятники — обнаруживает себя в поведении: то события создаёт, то побуждает к эксцессам, то провоцирует происшествия. Живёт, одним словом. И живёт среди людей.

Первое из таких событий запечатлел Александр Сокуров в документальном фильме, который так и называется — «Петербургский дневник. Открытие памятника Достоевскому». Жизнь любого памятника начинается, понятное дело, с его открытия, но от того, что произошло 30 мая 1997-го, благодаря Сокурову, останется свидетельство не просто факта истории, а особого коллективного переживания. «Сиди спокойно, Фёдор Михайлович», — произнёс Андрей Битов, и эта фраза, наверное, комичная вне контекста, была до странности уместна тогда. Да вот и Битов говорил об «уместности» — уместности памятника по формуле этого времени — «между рынком и храмом». Говорили, что он как будто всегда был здесь. Что это долг города самому петербургскому писателю. Шостакович не мешал церковному хору, губернатор помнил имена создателей монумента: Любовь Михайловна Холина, Пётр (её сын) и Павел (её внук), оба Игнатьевы… А когда закончились речи и городское начальство село в машины и допустили к монументу неприглашённых, камера сосредоточилась на том, что для Сокурова всегда главное — на лицах людей — тех, кто просто пришёл побыть, посмотреть, постоять. И это да — документ.

«…На лица людей смотреть надо чаще», — прямо прозвучало за кадром.

«Наверное, чтобы любить их больше, — добавляет голос Сокурова. — Ну и наверное, чтобы литература не ушла от нас».

Тут что-то очень личное — про лица и литературу.

Ну а что до любви…

Начиная с 2010 года в первую субботу июля («В начале июля, в чрезвычайно жаркое время, под вечер, один молодой человек вышел из своей коморки…»), в общем, в начале июля отмечается в Петербурге, если кто не знает, День Достоевского. Во многих отношениях это весёлый праздник. «Достоевский forever», «Достоевский рулит!», «Родя, ты не прав!» — плакаты, шествие героев романов, перформансы, акции, флешмоб. А что? Достоевский был склонен к эксцентрике, чувством юмора обладал — может быть, своеобразным чувством юмора, но тем не менее. Любил шутку и розыгрыш. Но дело даже не в этом. Достоевский не то чтобы «наше всё», а теперь он для нас как бы мы сами (так нам, наверное, чувствуется, когда поднимаем плакат «Родя, ты не прав!»). Трудно представить, что бы так запанибратски обращались с героями Солженицына. А с персонажами Достоевского мы уже как-то срослись.

Он — как человек. Не в том смысле, что слишком похож, а в том смысле, что максимально активно — насколько на это способны, вообще говоря, памятники — обнаруживает себя в поведении

И бронзовому Достоевскому в торце Большой Московской это должно быть известно лучше, чем кому-нибудь другому. Перепад людских настроений он испытал на себе. Строгость почестей, оказанных ему в самом начале на открытии, вовсе не отменяла в перспективе возможность карнавальных настроений читателей и почитателей. И вот уже на гранитных тумбах — перед его глазами и на радость публике — в урочный час могут появиться такие объекты, как «живые статуи» персонажей «Преступления и наказания» (если сам он — «бронза под гранит», то они — «живое тело под бронзу»). Один ли, с Анной ли Григорьевной — «живой» Достоевский появляется в этот день у себя на балконе в Кузнечном переулке — чтобы поприветствовать гостей праздника: внизу на воздвигнутых подмостках произойдёт главное представление. Правда, взору памятника оно недоступно — может, это и к лучшему.

В обычные дни ему, конечно, спокойнее. Но и в обычные дни он в постоянном контакте с миром людей. Или мир людей — с ним в постоянном контакте (если встать на позицию, что мир его «достаёт»). Перед ним часто копают — здесь проложены какие-то трубы, и, когда их меняют, он вынужден на это смотреть. Пространство вокруг него часто переблагоустраивается. Деревья за спиной то спиливают, то сажают. Два фонарных столба, стилизованных под старину, привлекают к себе расклейщиков несанкционированных объявлений. Чтобы избежать расклейки непосредственно на столбах, к одному из них на уровне фонаря однажды приделали отвлекающий щит, и действительно, объявления, что покрупнее, посолиднее (формат А4 и без отрывунчиков), стали появляться закономерно на этом щите («все виды юридической помощи», «возвращение водительских прав», «срочный кредит»), а те, что попроще, помельче и с отрывунчиками («комната у метро», «массаж в любое время суток»), всё равно находили себе место приклейки непосредственно на столбах, отчего создавалась видимость, что столбы шелушатся. В конце концов щит убрали, и это хотя бы потому уже было правильно, что он Достоевскому загораживал фонарь. Справедливости ради отметим, что пьедестал памятника расклейщики объявлений, по-видимому, берегут, а ведь мы знаем в городе немало постаментов, подвергающихся суровой обклейке.

Однажды я увидел возле пьедестала не что-нибудь, а мотороллер — это ж надо было завезти его за гранитные тумбы с оградой, чтобы площадку, относящуюся к зоне монумента, использовать как место парковки… С одной стороны, мотороллер смотрелся здесь диковато, но с другой — было в этом что-то и трогательное. Словно доверили памятнику посторожить ценную вещь, и он за ней в самом деле присматривает.

Впрочем, так откровенно памятник редко используют. Обычно его назначают местом встречи. Здесь всегда кто-нибудь кого-нибудь ждёт, поглядывая на часы. Я и сам много раз договаривался о встрече «у Достоевского», и мне приходилось быть свидетелем, а иногда и участником всяких сцен.

Почему-то пьяненьких, и особенно сильно пьяненьких как магнитом притягивает к памятнику Достоевскому, наипаче в летнее время, — то один прикорнёт у пьедестала, то другой. Вроде бы в округе есть и более укромные места, где бы можно было прилечь, так ведь нет, почему-то именно здесь, у пьедестала, на видном месте появляется время от времени чьё-нибудь тело, свернувшееся калачиком. А не выражается ли этим жестом знак интуитивного почтения Достоевскому — за, допустим, замысел романа «Пьяненькие», образ Мармеладова, интерес к теме? И не отдаёт ли пьяненький таким образом себя под защиту памятнику? Ни разу я не видел, чтобы милиция-полиция нарушала тут чей-либо покой. Словно высшею санкцией оделяет бронзовый Фёдор Михайлович тех, кто с открытым сердцем к нему.

Но обычно выпивохи, бомжи, а иногда и профессиональные нищие с паперти храма, в котором Достоевский был прихожанином, обустраиваются тут на длинной скамье, поближе к площади — медитируют себе, иные спят. Это место им полюбилось.

Сейчас я расскажу одну историю, которая, на мой взгляд, только и могла произойти здесь — «у Достоевского». Это совершенно невероятный, совершенно фантастический случай. Одна из самых немыслимых и невозможных сцен, происшедших когда-либо на моих глазах.

Представьте себе, летний день две тысячи какого-то года — двое встречаются в условленное время и на условленном месте — здесь, «у Достоевского». Двое — это Павел Крусанов и я: вообще-то мы ждём третьего, уже не помню кого, да это и не важно, он всё равно опоздает. Писатель Крусанов пришёл раньше меня, и я увидел его издалека, ещё не перейдя площадь. А подходя к памятнику, отметил боковым взглядом тот самый клуб здешних сидельцев, разместившийся на каменной скамье — совершенно обычный для данного места. Необычным был только один из них (из-за него эта компания и обратила на себя внимание) — он резко выделялся каким-то уж совершенно запредельным видом, — просто не заметить такого и пройти мимо невозможно было, ну я и царапнул по нему взглядом.

Подхожу к постаменту, жму руку Крусанову, он достаёт из сумки две бутылки пива, одну мне даёт, открываем, делаем по глотку. Сейчас бы мы не стали вот так пить пиво, и не потому, что на улице теперь запрещено, а потому, что оба и как-то синхронно давно уже разлюбили этот напиток. А тогда это было, в общем-то, в порядке вещей, особенно если ждёшь и стоишь на месте. Вот мы стоим у гранитной тумбы, ждём опаздывающего товарища, говорим о чём-то — да о литературе, наверное, — и тут я замечаю, что тот субъект жуткого вида отделяется от скамейки и направляется к нам. Понятно, что сейчас последует просьба о вспомоществовании, и я внутренне готовлюсь к этому. Вид у него… как бы это сказать… появись такой на экране, никто бы не поверил в реальность образа. Это когда хочется отвернуться: «О господи!» (Ну вот, снова вспомнил Сокурова — про лица людей, на которые надо смотреть, чтобы их полюбить…). Лицо неравномерно опухшее, глаз заплыл так, что века не видно, но тут лучше остановиться в описательной части… И по одежде видно, что где-то лежал, где лежать не принято. Поддат, но в движениях верен, и подходит он к нам достаточно целеустремлённо — с видом человека, понимающего, какой вызывает эффект. Подходит и, подобострастно извинившись, осипшим голосом страдающего алконавта просит добавить на пиво — войти в положение.

Перепад людских настроений он испытал на себе. Строгость почестей, оказанных ему в самом начале на открытии, вовсе не отменяла в перспективе возможность карнавальных настроений читателей и почитателей

Я и пошевельнуться не успел, а Крусанов — раз, и отдаёт ему свою бутылку, практически полную. Субъект немного ошалевает от такого дара и что-то начинает бормотать благодарственное. А Крусанов запускает руку в карман, достаёт сколько достаётся и не глядя отдаёт ему. Субъект ещё те деньги не спрятал, а Крусанов уже из другого кармана снова достаёт и ему протягивает, и ещё. Я и сам несколько изумлён отзывчивостью Павла Васильевича, я и сам — не столько из сострадания, сколько по-конформистски — ужасное слово: подаю… а этот просто ошеломлён. «Мужики, да вы кто?.. Художники?» Меня часто принимают за художника, обычно «типа того» отвечаю. А ему, по-видимому, хочется отблагодарить нас фигурой общительности, и он о себе начинает говорить — гонит пургу, а иначе что это? «Вы не поверите, а я тоже писатель». («Тоже» — это кивок в сторону Достоевского). «Вы не поверите, у меня столько книг написано!.. Меня вся страна читала!.. Вы не поверите, у меня миллионные тиражи были!..» Крусанов, к моему удивлению, произносит что-то вроде «да нет, почему же… мы верим… мы знаем…» — только тот не слышит Павла Васильевича, а гонит и гонит своё про тиражи да гонорары, но уж очень неразборчиво как-то. Наконец выдыхает: «Ну, пойду!» — и уходит за угол — там, двенадцать ступенек вниз, винный магазин в подвале.

«Что это значит?» — спрашиваю. «Он меня не узнал», — произносит в пустоту Павел Васильевич. «Кто это? — спрашиваю, слегка обалдев. — Вы что, знакомы?» Крусанов называет фамилию, ровным счётом мне ничего не говорящую, — простую такую фамилию, которую я, впрочем, скоро забуду (восстановить сейчас не сложно, только зачем?). «Так он что, в самом деле писатель?» И слышу: «Ну да».

Оказывается, дело вот в чём. В начале девяностых Крусанов работал редактором в одном очень крупном издательстве. Был пик книжного бума. Издательство делало ставку на жанровую литературу, спрос на неё был очень велик — фэнтези, детектив... А тут подвернулась рукопись, которая идеально проходила по жанру «бандитский роман» — прислали её из мест заключения, и отличалась она от ей подобных незаурядным знанием предмета и живостью языка. «Мне даже править почти ничего не пришлось». Ухнули большим тиражом, и сразу книга была раскуплена. Скоро и сам дебютант вышел на свободу. Крусанов перешёл потом в новое издательство, а это занялось новичком вплотную, зарядило его на бандитские романы, которые он и стал печь один за другим, благо ему ещё подрядили помощников. Гонорары были огромные. Да и время в известной мере было бандитское. Конечно, это не та литература, которую замечает критика, но успех есть успех. Одной его книги тираж превышал суммарный всех наших с Крусановым книг вместе взятых, написанных уже в другую эпоху. А потом? Крусанов не знает, что было потом.

Потом — суп с котом.

Встреча автора и редактора у памятника Достоевскому — вот что потом.

Я был потрясён. Я сказал, что такая сцена только здесь и могла произойти — только на этом месте.

Мы стояли по левую сторону от памятника, у гранитной тумбы, и Фёдор Михайлович, склонивший голову, глядел прямо на нас. Ощущение нереальности было столь велико, что я был готов поверить, что это всё сон, причём его — смотрящего на нас Достоевского, это мы приснились ему.

Пиво, кстати, дрянь было. По-моему, не допил.

   

Обложка: Popova Valeriya / Shutterstock.com