Редакция The Village устроила себе проверку на прочность — на месяц отказалась от разнообразных соблазнов, которым любой городской житель подвергается каждый день. В шляпе, в которой лежал наш приговор на ближайшие тридцать дней, были бумажки с надписями «отказ от секса и мастурбации», «отказ от мяса и рыбы», «отказ от алкоголя», «отказ от мата», «отказ от сериалов», «отказ от социальных сетей», «отказ от лишних трат», «отказ от сахара» и «отказ от иностранных продуктов». Милослав Чемоданов вытянул бумажку, запрещающую социальные сети — постить, лайкать, комментировать и смотреть ленту.

«Чемоданов — зависимый» — это вам любой мой друг скажет. Не помню, с чего это началось уже. Кажется, тогда вовсю входил в моду «Живой Журнал», и у всех он уже был, а у меня — нет. Мне подруга сказала: «Почему бы тебе не завести блог? Ты же хорошо пишешь». Я как-то очень тогда засомневался в этой затее. Не понимал, кто станет читать мои личные записки и, главное, зачем. Но писать потихоньку начал, вроде как для себя, — в основном о том, как я напился и на какие это меня сподвигло шалости. Подруга оставляла комментарии «хахах» и вообще поддерживала (первые полгода она была моим единственным подписчиком), а когда я делился с ней тревогами о бессмысленности моего горе-блогерства, философски замечала: «Ну ты мог бы быть и кем-то совсем бесполезным. Ресторанным критиком, например».

А потом понеслось. Один, другой новый френд, их число стало расти в геометрической прогрессии. Я и оглянуться не успел, как заделался тысячником, а тексты о моих пьяных похождениях взахлёб обсуждали известные журналы и даже как-то раз процитировала певица Земфира. Общественное поощрение сходило на меня лавинами в режиме «дважды в день», а производители товаров предлагали приличные деньги за благосклонное их упоминание.

ЖЖ сменился фейсбуком, комментарии — лайками. В каждых моих отношениях, длившихся больше недели, непременно заходил серьёзный разговор на тему моих измен нашей любви с социальными сетями и виртуальных друзей, которые мне дороже живых, истинных. Я отрицал всё с возмущением — друг и парень я, без лишней скромности, первоклассный, — впрочем, в дни особо провальных постов, врать не буду, мог мрачнеть, а то и начать убиваться, как какой-нибудь Рома Жёлудь: «Мама, почему они не лайкают?»

Известие о том, что я на целый месяц покидаю соцсети, подействовало на моих близких воодушевляюще. Как та игуана, что каждое утро ласково пялилась на хозяина в ожидании, когда он откинется, они принялись наблюдать за моими грядущими метаморфозами. Как у меня начнутся ломки, как я буду страдать и бороться с собой, но в конце концов всё это пойдёт мне на пользу, и я, разрушив злые чары соцсетей, стану настоящим живым мальчиком. Всё это обернулось сущим разочарованием.

Не прошло и пары суток с начала моего воздержания, как сотрудники стали свидетелем того, как я в ультимативной форме требую у моей соседки по офису Кристины Фарберовой, чтобы она залайкала особо понравившийся мне материал на The Village по той причине, что сам я этого сделать больше не имею права. На другой день я получил в скайпе ссылку на пост знакомого шеф-повара (самому читать ленту мне не разрешалось), где он сердито отзывался о вышедшем у нас фоторепортаже с хлебозавода, — я не успел и глазом моргнуть, как накатал ему язвительно-доброжелательный комментарий и, лишь отправив, понял, что натворил. А потом я успокоился. Это как с курением: главное — продержаться первые пару дней.

Друзья заглядывали мне в глаза, с тревогой выискивая там предвестия кровавого срыва в традициях Красной Свадьбы. Ехидно посмеиваясь, интересовались, появилась ли у меня куча свободного времени, а я честно отвечал, что нет. Ведь я и раньше просматривал свою ленту только в те дни, когда ехал на работу на метро — ровно столько времени, сколько нужно, чтобы проехать эти четыре станции, — ну или когда торчал в какой-нибудь длинной очереди. (Это как с курением: чаще всего тянет, когда нечем заняться.) А чтобы написать пост в фейсбуке или выложить фото в инстаграме — на это много времени не надо. Да, пожалуй, так я всё-таки стал чуточку больше читать — за месяц я осилил аж 130 страниц «Сына повелителя сирот» (к слову, прекрасного романа Адама Джонсона о приключениях северокорейского радиста), но это не сильно сказалось на высоте стопки других купленных книг, ждущих своей очереди, пока я до полуночи пропадаю на работе.

Был и ещё один плюс: когда не проверяешь комментарии и лайки по десять раз на дню, айфон не дохнет, не дождавшись сумерек, а показывает в конце дня бодрые 60–70 % зарядки. В своих мечтах я даже стал представлять, сколько батарейки я мог бы экономить, если бы ещё и прекратил разговаривать по телефону.

Беда подкралась недели через две. В связи с переездом мне понадобилось избавиться от большой части накопленных на старой квартире, но не нужных на новой вещей — от шкафов до огромных горшков с цветами и коллекционных выпусков Playboy. Размещать объявления на каком-нибудь «Авито» и договариваться о встрече с кучей разных незнакомых людей выглядело безумием. Идеальное решение — устроить гаражную распродажу и оповестить о ней всех друзей разом через фейсбук — натыкалось на редакционный запрет. В результате пришлось прибегнуть к иезуитской мере: я выдал свой пароль от фейсбука лучшему другу, который разместил объявление на моей странице и даже любезно отвечал на вопросы о моём барахле в комментариях, отдельно давая мне понять, что уже готов получать за это некоторый процент с продаж. «Вы прямо как Навальный с женой!» — умилялись нам в комментариях.

 

Возьмите девушку. Изображение № 1.

 

Плюс (или минус) отсутствия в соцсетях — то, что мимо тебя проходит множество мемов и интернет-флешмобов разной степени дурости. Например, про Ice Bucket Challenge я узнал где-то через неделю после того, как из ведра облились все — от Цукерберга и Бритни Спирс до московских менеджеров среднего звена. Разумеется, выйдя из своего бесфейсбучного отшельничества, первое, что я увидел, это двухнедельный, поросший мхом вызов на обливание. Я честно отправил деньги фонду «Подари жизнь», который поддерживаю обычно. Уверен, что товарищ, пославший мне вызов, не в обиде, что я не порадовал его роликом, на котором я визжу и матерюсь под струями ледяной воды, — подозреваю, что сейчас, в середине сентября, подобные видео у него вызывают такую же оскомину, как и у всех прочих.

Ещё один вопрос, что мне часто задавали в этом месяце, — это заготовил ли я впрок тридцать постов, записанных в ворде. И здесь ответ: нет. Но я придержал в памяти одну короткую историю. В фейсбук пока не успел выложить — за эти два дня, что мне можно постить, я так и не установил обратно на айфон стёртые приложения фейсбука, инстаграма, твиттера и «ВКонтакте». Расскажу здесь.

Еду тут в лифте в доме друзей. Со мной — задумчивая женщина и огромная собака, как и положено — без намордника и поводка. «Какая у вас собака чудесная!» — нарочито радостно замечаю я. «Хотите забрать?» — встрепенувшись, спрашивает женщина. Я, подрастерявшись, интересуюсь: «А побольше у вас нет?» Женщина задумывается секунды на четыре и отвечает: «Нет… Дочь есть, двадцать лет».