The Village продолжает рубрику «Любимое место», в которой интересные горожане рассказывают о своих любимых местах в Нижнем Новгороде. В новом выпуске дизайнер и вокалист рок-группы 7000$ Роман Докукин гуляет по району своей молодости.

Фотографии

Илья Большаков

О детстве на Мещерке и учебе в театралке

Здесь, на улице Барминской, я прожил, наверное, лет пять-шесть. То есть все свои студенческие веселые годы. Это такое важное для меня место памяти, с которым связано довольно много трагических подростковых моментов. Конечно, сейчас тут все достаточно перестроено, раньше-то вообще были пустыри с кустами, и улица была деревенской-деревенской. Вот тут домик стоял с палисадником, где какие-то маленькие старички жили с кокер-спаниелем. Вспоминается совершенно пасторальная картина. Неподалеку стоял мой дом, я давно тут не бывал, а его, оказывается, снесли, надо же. Последний раз я видел этот дом сгоревшим и даже залезал в ту каморку, где жил когда-то.

Мое детство прошло на улице Свободы в Сормовском районе, рядом — завод «Красное Сормово», Копосово, Починки. От этого, наверное, у меня сохранились тяга и любовь к старым домам. Жили мы там недолго, до моих лет пяти, но все это очень сильно меня сформировало. Потом уже переехали в ужасный, дьявольский район Мещерского озера. Это какое-то гетто, я вот сейчас смотрю на Мещерку — и кажется, что там только тарелки с инопланетянами не хватает. Микрорайон превратился в одну большую стоянку, где детей выгуливают между машинами, там же, в этих автомобильных лабиринтах, кормят птиц. Я жестко ненавидел район и школу, но зато очень любил художку, где преподавал Владимир Григорьевич Колесников. При любой возможности мотался наверх, в Дом офицеров, учиться живописи. Садился на 41-й автобус — этакую колесницу, которая отвозила меня в нормальную жизнь. Частенько, когда ехал обратно, засыпал по пути домой и уезжал куда-нибудь в Кузнечиху.

Когда учился в восьмом классе, застал бум книгопечатания — тогда, например, появились первые красивые издания Толкиена издательства «Северо-Запад». Я приходил к «Дому книги» на Ленина и выменивал нужную мне литературу. Надо мной постоянно смеялись эти старые книжники, которые вечно там тусовались. Я таскал какие-то бумаги, что-то брал, что-то менял, целенаправленно туда ездил, у меня была своя замутка. Так, совсем без денег, я собрал себе достойную библиотеку.


Молодость все-таки дана, чтобы идти к саморазрушению, а все остальное — чтобы прийти к саморазвитию

Я решил поступать в театралку на бутафора, потому что в какой-то нижегородской юношеской передаче увидел репортаж оттуда, где молодой и веселый Коля Олейников (художник, бывший арт-директор кафе «Буфет». — Прим. ред.) в тельняшке устраивал выставку в туалете мастерской. Поступил легко и просто. Чудом меня оттуда не выкинули с первого курса, потому что я больше тусовался, нежели учился. Антон Пух из F.P.G., на год младше, тоже учился на бутафорском. Нам всем там очень нравилось: рисуй себе, тебя от армии отмазывают, да еще и кукол учат делать.

Мы проводили много времени в Учебном театре на Покровке, где устраивали тематические вечеринки и выставки: показывали натюрморты и много разного искусства. Неподалеку на драме, конечно, тусил. Надо было мне перебеситься тогда, молодость все-таки дана, чтобы идти к саморазрушению, а все остальное — чтобы прийти к саморазвитию.

Друг Илья Борисов был вхож в мастерскую изобразительного труда, которой тогда руководила художница Ася Феоктистова. Находилась мастерская недалеко от кафе «Буфет», в таком небольшом деревянном доме с огородиком, где художники жарили шашлыки, пили вино. Атмосфера там была чудесная: вокруг краски, бумага, скульптуры какие-то. Это потом уже появился «Буфет», где они тоже стали все зависать, но местечко считалось для высоколобых, я не сразу стал там бывать. Мы все больше по гостям ходили, кафе никакие не привечали, да и денег не было. Мне вот этого всего хватало — откос, улица.

О каморке на Барминской

Квартира, в которой мы жили на Барминской, стоила сущие копейки. Там не было отопления, вообще не было воды, то есть приходилось топить печку и носить воду из колонки. Я каждый раз ощущал себя неким буддистским монахом, стоически принимая весь этот дискомфорт. То есть я не офигевал от всех этих условий. Стоишь, колешь дрова, снежок рождественский падает. Для тепла мы дома включали плиту, да и вообще компании собирались такие, что очень быстро успевали надышать, никто не мерз. Окна утепляли, какие-то тряпки между рамами засовывали. За стенкой жили алкоголики, которые начинали друг друга жестко бить, как только мой друг Саша начинал на гитаре играть. Очевидно, его энергия так на них действовала, что они начинали друг друга, как какие-то орки, уничтожать, причем молча. Короче, была своя атмосфера. Когда я понял, что мне уж очень сложно здесь находиться, то решил сделать небольшой ремонт. Сорвал кучу постеров на кухне, оклеил все стены толстой крафтовой бумагой, нарисовал кирпичную кладку, изобразил полукруглое окно с витражом и видом за окном, как будто я на чердаке в Праге где-нибудь нахожусь, создал себе такую европейскую атмосферу. Вообще, несмотря на то что в квартире был полный трэш, я старался свой дом как-то украсить, например, часто таскал туда найденные на блошином рынке артефакты. Рыночек тогда находился недалеко от Средного, и мне нравилось искать там книжки, дореволюционные жестяные коробки из-под чая.

В домике, где мы жили, в огромном количестве водились крысы, а у соседей жила кошечка — отчаянный крысолов. Как-то у нас поселилась ну совсем уж гигантская рыжая крыса, мы ее дико боялись. Однажды наша кошка застала ту крысу на кухне, мы в соседней комнате сидели, и шум такой стоял, как будто за стенкой два мужика дерутся, продолжалось все это достаточно долго. Потом выходим — кошка сидит, вылизывает себе лапки, вся кухня в кровище, и огромная такая туша крысы лежит. Мы, недолго думая, положили ее в какой-то таз и выставили в коридор. То есть, вы понимаете, мы настолько тогда были сконцентрированы на чем-то своем, на творчестве, что всю эту бытовуху совсем не замечали. Настолько были романтизированы, что всю эту жесть просто не видели.

Рядом с нашим домом стоял сарай, там было просто до фига всякого тряпья, старых игрушек. Соседи-алкоголики постоянно все это раскидывали, нравилось им, когда царит полный бедлам. Один такой сосед, например, гордился тем, что уже лет десять не выходил на улицу, смотрел постоянно на всех из окошка, а ему только бухать подносили. Он так и помер, не выйдя из своей комнаты. Его жена, совершенно сумасшедшая бабища, устраивала тут как раз перформансы, валялась во дворе пьяная, спала тут же.

Картина, которая на сто процентов олицетворяет мою тогдашнюю жизнь, — это вот та мертвая крыса в тазике с ледяной водой, которую мы так и не удосужились вылить, вокруг разбросанные сумасшедшей соседкой шмотки, куклы с вырванными глазами, и все это под нашей дверью. Как мы там жили, как не подохли от безысходности, но была искра какая-то, юность, друзья. Хочется тебе музыкой заниматься, с девушками общаться, а то, что вокруг кавардак, ну так и пофиг.

О крючках доброты и чемоданном настроении

Вот мостик, отсюда мы как-то с друзьями скинули телевизор. Я на старьевке раньше зачем-то часто покупал телевизоры, которые, однако, быстро ломались и свою работу прекращали, ну и вот, как-то мы решили, что че этому телевизору дома стоять, надо выкинуть, а чтобы эффектнее, надо его прям с моста скинуть. И вот мы его выносим, из дома повылезали местные жители, такая толпа селян-обывателей наблюдающих, и мы телевизор с моста скидываем, ни слова не говоря. Это просто кадр из плохого перестроечного мультфильма — вот так все это выглядело примерно.

Помню, что здесь регулярно коровы паслись, я дрова рубил, а там ведь буквально пять минут пройдешь — «Макдоналдс», площадь Горького, цивилизация — и мы тут, на обочине. Особенно я здесь, конечно, не тусил никогда, только жил. Тут районные чуваки были достаточно опасными, мы пребывали в постоянном треморе, что могут прийти-постучаться, че-то спросить, вызвать на разборки, но Господь миловал. Один раз к нам только воры залезли, а у нас и украсть было нечего, сперли какие-то мои старые фотографии, вот зачем они им?

После того как я переехал в квартиру с горячей водой и отоплением, мне показалось, что я в раю. Это время меня очень закалило. Эта бесконечная романтика даже по тем временам казалась жестковатой. Но я скучаю и ностальгирую по этой совершенно безалаберной поре.


Старые дома — они же как живые существа,
о которых надо заботиться буквально каждый день

Лет шесть назад я оказался здесь, увидел свой дом — воспоминания нахлынули. К тому времени он уже сгорел, но я пробрался внутрь, увидел кухоньку свою, разрисованную кирпичиками. У меня перед глазами все эти годы пролетели: какие тут я получил уроки дружбы, ненависти, добра, уроки духовности. Все здесь, в итоге, было. А сейчас дома, даже сгоревшего, не стало. Для меня это неожиданно и горько.

Крючки доброты и красоты в этой жизни нужны. Ты богатый чувак, ни фига не обделенный, если тебя трогает еще что-то, если какие-то вещи в тебе теплом отзываются, значит, не все потеряно. Люди жили здесь в ожидании светлого будущего, которое они сильно-сильно ждали, и ни черта не заботились о своих жилищах. У них было вечное чемоданное настроение, им на протяжении десяти-пятнадцати лет постоянно твердили, что они вот-вот переедут. Поэтому ты не живешь в своем доме, а доживаешь. Не белишь потолки, не заделываешь трещины, не ремонтируешь стены и крышу, а старые дома — они же как живые существа, о которых надо заботиться буквально каждый день. Проверять, а как эта косточка работает, а эта цела ли? Дай Бог когда-нибудь я войду в состояние гуру и благостно буду в каком-то подобном месте жить.