Если встать на пути и смотреть не на Москву, а в противоположную сторону (и правда — что на неё смотреть-то), то слева, за глухим забором, обнаружится скучающая всё лето снегоплавильная станция, чипок и сотня деревянных хибар, разбросанных среди растрескавшихся старых яблонь, а справа — трёхэтажный гараж с уверенно выведенной баллончиком триадой «Килич, Малой, Ухо» и полукруглый навес железнодорожной платформы. За последние тридцать лет в этом месте не изменилось ничего — и кажется, что горловина метро «Лермонтовский проспект», этой осенью выбравшаяся на поверхность в сотне метров отсюда, — обычная городская легенда. «Что, правда? И все они пошли вниз и сняли сто selfie в Instagram? Какие selfie — в соседнем доме до сих пор сортир на улице!»

А ведь пошли. И сняли.

2013-й стал годом окраин: кажется, Москва наконец сообразила, что жизнь крутится не только вокруг Кремля, скорее наоборот. На Красной площади из развлечений — только чемодан (да и тот припрятал то ли Куснирович, то ли Путин). Соседняя Никольская, ставшая пешеходной и запахшая пончиками Krispy Kreme, — всё-таки маловато для переосмысления городского пространства, даже если добавить в список и Большую Дмитровку, тоже избавившуюся от машин в четыре ряда, и десяток других американских бургерных и сосисочных по франшизе. Тем временем выяснилось, что 62 % москвичей выезжают в центр реже одного раза в неделю, 46 % проводят свободное время исключительно в своём районе — и как проводят, тоже понятно: у 16 % телевизор работает больше шести часов в день. То есть город для его собственных жителей — это одна большая окраина, тут даже никакую Новую Москву прибавлять не надо.

 

  

районы, где ещё вчера стреляли
и отжимали мобилы, сегодня превращаются в хайповые углы

  

 

На фоне аннинских панелек фотографировался кандидат в мэры Навальный, а в панельках бирюлёвских уже набухала октябрьская буза. Это — ещё один большой разговор про окраины, который, увы, сразу свёлся к национализму, миграции и русскому бунту, хотя феномен это стопроцентно городской и разворачивается он совершенно одинаково что в Лондоне, что в Бомбее. Для его описания есть короткое слово «гетто», одинаково проникшее во все языки.

Бирюлёво — не единственное московское гетто, зато самое классическое: градостроительная ошибка очерчена на карте чёткими линиями двух железных дорог и МКАД, идеально изолирующими район от большой земли. Поэтому здесь дешёвое жильё — значит неизбежно будет много мигрантов, и дешёвая аренда — значит более удобного места для главной городской овощебазы, кормящей всю Москву укропом, не найти. Как и проблема, решение тоже одинаково далеко и от виз для азиатов, и от укропа, и от русского характера — туда просто стоит протянуть метро, чтобы неизбежное социальное напряжение снималось чем-то, кроме пивка и шестичасового марафона у телевизора.

В Лондоне, у которого Москва в этом году скопировала городские велопрокаты (скорее удачно) и карточку Oyster (скорее неудачно) и который совсем недавно столкнулся с погромами посильнее бирюлёвских, это работает именно так. За последние пятнадцать лет местное метро выросло в полтора раза — за счёт сети London Overground: по городским железнодорожным путям, до этого видавшим только товарняки, пускают метросоставы — и аккуратно связывают с подземкой удобными пересадками. Так районы, где ещё вчера стреляли и отжимали мобилы, сегодня превращаются в хайповые углы с дешёвым жильём, лучшими барами и клубами, а завтра — в спокойные семейные округа с квартирами по три тысячи фунтов в месяц.

 

  

одним из главных для протестной волны 2011-го станет лозунг «пора валить». прошло два года,
никто никуда не уехал

  

 

Что-то похожее, если повезёт, может как раз случиться на востоке Москвы, вокруг станций новой Кожуховской линии метро. Уткнуться она должна в девять микрорайонов сплошных новостроек — они, кажется, теперь получают шанс не превратиться в новое Бирюлёво. А прямо возле уже знакомой снегоплавилки должна вырасти станция «Косино» и разгрузить вечную давку на «Выхино». Которую теперь тоже обсуждают не менее яростно, чем Путина и чемодан на Красной площади.

Я не вижу никакой случайности в этом внезапном внимании к своему подъезду, двору и улице. Последнее московское десятилетие было временем нескрываемого пренебрежения ко всему, что начинается за дверью собственной квартиры. Уходя, оно навсегда отпечатается в кино: и аутичный «Шультес» Бакурадзе, и надрывная «Елена» Звягинцева происходят не здесь, а где угодно, в серой зоне без свойств и границ, in the middle of nowhere — неудивительно, что одним из главных для протестной волны 2011-го станет лозунг «пора валить». Но прошло два года, никто никуда не уехал, Москва осталась Москвой, а дом — той же панелькой на её окраине. Мы выходим из неё и смотрим на забор снегоплавилки, на свернувшуюся в бараний рог яблоню, на чудом цепляющийся за железнодорожную насыпь куст сирени — и стену гаража, поперёк которой задекларировали себя эти трое. Килич. Малой. Ухо.