Одним из самых интересных пунктов программы на фестивале «Точка доступа» в Петербурге, который завершился в эти выходные, стал спектакль-променад «Красный шум». Над проектом работает арт-лаборатория «Вокруг да около» — шестеро человек разных творческих профессий.

Арт-лаборатория появилась четыре года назад, первым проектом была перфоманс-презентация в Елагиноостровском дворце коллекции одежды, которую создала дизайнер Евгения Мякишева. Следующий проект — «Идиота кусок», театральное действие по роману Достоевского, он продлился два года.

В этом году художники начали следующий большой проект «Красный шум» — «коллективную экспедицию в пространство городской памяти», как его описали на сайте «Точки доступа». Спектакль на 30–40 зрителей представляет собой променад по Нарвской заставе — району, известному по триумфальным воротам, обилию конструктивистской архитектуры и памятнику Кирову. «Вокруг да около» подошли к задаче не как краеведы, а как художники. Зрителям раздавали наушники — и по мере перемещения они слушали отрывки из неопубликованной записной книжки Константина Вагинова «Семечки (Зерна)», а также из книги «Четыре поколения» — полудокументального рассказа портнихи начала ХХ века.

Кроме того, в запись включили разговоры с современными жителями Нарвской заставы — детьми и бабушками, студентами Петровского колледжа и приезжими рабочими. Проделанная до спектакля полевая работа — сравнимая с трудом антропологов и социологов — вылилась в огромный архив интервью и звуков повседневности. The Village прогулялся с двумя участницами арт-лаборатории — Евгенией Мякишевой и Дарьей Бреслер — от сада Девятого Января до парка Екатерингоф и записал их рассказ о местных жителях, домах и знаках.

Фотографии

Виктор Юльев

 Женя: «Красный шум — шум, который обладает памятью о своей предыдущей фазе. Его следующее движение нельзя угадать — но при этом он зависит от позиции, в которой находится в настоящее время. Это как моя нога, которая стоит здесь, и я могу шагнуть в любую сторону — но не очень далеко.

Наш спектакль больше не про хронологическую историю, а про память, про то, что важные исторические моменты или речевые формулировки остаются или угасают. Про то, что с ними происходит: как они меняют значение. Красный шум называют шумом случайных блужданий или пьяной ходьбы. Мы дрейфовали по Нарвской заставе — каждый следующий шаг был ситуативным ответом на то, что давала среда».

 Даша: «Маршрут начинается от сцены в парке Девятого Января. На этом месте священник Гапон организовывал первые собрания, которые впоследствии и привели к кровавому воскресенью. Эта точка — первая в спектакле».

 Женя: «Здесь во время спектакля мы ставили запись, которую сделали на одной из лавочек. На ней сидела красивая женщина 93 лет, нам она очень понравилась. Рядом сидел ее сын. Они долго с нами разговаривали. Рассказали, что раньше в парке был пруд, посередине которого стояла библиотека. Интересно, как люди помнят некоторые вещи».

 Даша: «Нам было совсем не важно, достоверны ли эти сведения. Но мать с сыном описывали все красочно и подробно. Сын рассказывал, что пруд засыпАли — «а он все прорастал и прорастал»».

 Женя: «„…А потом все это дело р-р-р-рухнуло“».

Еще они рассказывали, что где-то здесь был красивый двухэтажный особняк, в который эта бабушка в молодости ходила в гости к какой-то полячке».

 Даша: «Это ограда, которую в свое время забрали из Эрмитажа и установили здесь. Она много лет находится как бы на реставрации, и местные жители задаются вопросом: „Когда же мы, наконец, увидим эту решетку отреставрированной?“»

 Женя: «В медальонах были двуглавые орлы, но в какой-то момент их, естественно, вытащили — и теперь там зияют отверстия. И мужчина, который сидел на лавочке с матерью, сказал об этом так: „А орел-то уже не летит“».

 Женя: «Здесь мы ставим одну из моих любимых звуковых дорожек. Мы попросили детей рассказать о достопримечательностях района. И одна девочка описывает: „Там стоит дядя в шляпе“, каменного цвета или что-то вроде этого. „Это памятник Кирову! А потом мы с Дашей и папой играли в попрыгунчики“. Сразу переключается».

 Женя: «Мы проходим здание администрации Кировского района. Оно построено с 1930 по 1935 годы, архитектор — Ной Троцкий. В полуцилиндрической пристройке до 1958 года был зал заседаний, затем его переоборудовали в кинотеатр «Прогресс». Женщина с сыном рассказывали: «Заходишь — всюду мрамор, есть потрясающий буфет». В 90-е тут, по словам жителей, было казино. Теперь здание заколочено, причем уже давно. Мы нашли фотографию 2000-х годов, которую сделали какие-то сталкеры».

 Даша: «Там все разрушено, не осталось никакой отделки, той мраморной роскоши. В само здание администрации мы заходили, когда готовили материал — поговорили с охранником, но он мало чего интересного рассказал».

 Женя: «Насколько я знаю, на здании была облицовка, сделанная из переработанных плит с Красненького кладбища в Автово. Я читала архивные материалы: судя по ним, был конфликт — какие-то плиты разрешили брать, а какие-то нет, Церковь пыталась их отстоять.

Вот здесь мы на первый или второй день полевых записей встретили толпу людей, которые столпились вокруг выпавшего из гнезда вороненка. Все обсуждали, что с ним делать. Кто-то принес коробку. Потом пришла женщина, которая сказала: «Так, ну-ка все расходитесь, а то вас стая заклюет. Не переживайте, они заберут своего»».

 Женя: «Мы доходим до двора, в котором по вечерам собирается много людей разного возраста и с разными историями. В основном они выпивают.

Здесь мы записали мужчину. Он сказал, что ему 56 лет, у него протез ноги — он служил в Афгане. Мы его спросили о том, что ему снится (потому что в «Семечках» есть описания подслушанных Вагиновым снов). Мужчина сказал: „Я же не буду описывать, как мне снятся красивые женщины. А красивые женщины мне снятся, потому что душой я молодой“».

 Даша: «Мы делали записи во дворе. Я увидела, что парадная открыта. Зашла туда — меня погнала женщина: „Вы к кому?“ — „Мне просто очень нравится архитектура“ — „Зайдите в гугл, там все есть, зачем вам здесь ходить“. А потом оказалось, что она бабушка детей, с которыми в это время разговаривали другие участники проекта. Женщина растаяла, начала рассказывать (правда, довольно формальную) историю о том, что эти дома построили пленные немцы».

 Женя: «Здесь мы спрашивали у людей, зачем нужны эти отверстия в арках. Все в основном говорили, что не знают. А один мужчина сказал: „Черт его знает, это как абстракционист, который нарисует картину, а потом стой и думай“. Понятно, что это какой-то элемент декора, но он может означать все что угодно. Маленький мальчик залез по решетке и пытался перелезть через это отверстие — мы спросили, зачем ему туда, он растерялся и ничего не ответил. Понимаете, отверстие есть — и с ним хочется что-то сделать».

 Даша: «Этот несколько раз горевший дом, по мере того как мы собирали материал и ходили по маршруту вместе со зрителями, менялся. Сначала он был не заколочен, зияли черные окна, выглядел страшно. Потом поставили металлические листы и, наконец, заложили первый этаж. Девочки успели пробраться в дом до этого — у нас есть описание внутренней обстановки, уже после пожаров».

 Женя: «Мы узнали, что в 2000-е в этом доме был самый большой анархистский сквот, который назывался „Клизма капитализму“.

Здесь рядом магазин, я спрашивала у хозяина, как горел дом — он отказался говорить. Я спросила, нравится ли ему смотреть на огонь — он ответил „нет“, но закрыл рот руками — мне кажется, он соврал. В доме жили бомжи, там внутри много бутылок из-под алкоголя, на балконе до сих пор висят какие-то вещи. В одной из комнат на третьем этаже обои были полностью изрисованы детьми».

 Даша: «Здесь рабочий рассказал нам про котельную. „Большая железяка“ — говорит он про котел. Рассказал, что труба сейчас не используется. Мы его несколько раз спрашивали, забирался ли он на трубу. „А че там делать-то?“ Просто на трубе есть лестница, и сразу хочется по ней залезть. А ему это совсем не интересно. Говорит, хорошо, когда зарплату привозят».

 Женя: «Мы записывали звук трубы. Когда меньше машин и не так ветрено, ее слышно. Переработанный, этот звук очень похож на красный шум».

 Даша: «Здесь очень большое разнообразие розового цвета (речь идет о конструктивистском жилмассиве на Тракторной улице — Прим.ред.). Например, граффити закрашивают так, что эти квадраты всегда выделяются».

 Женя: «Много лососинного цвета — ты как будто находишься внутри рыбы».

 Даша: «Одна из участниц проекта, Влада Миловская, его не любит — говорит, для нее здесь пахнет рыбой. А мне он наоборот нравится».

 Женя: «А далее там арка — мне она всегда напоминала что-то вроде кита».

 Женя: «Здесь стояла помойка. Один раз кто-то вынес целый кухонный гарнитур — мы пришли как будто в квартиру».

Даша: «Сейчас здесь все благоустроили, сделали асфальт — буквально за несколько недель. Теперь тут забор, кусты, помойки нет.

Здесь стена с фонарем — она как будто немного бархатная».

Рядом со стеной припаркован автомобиль. Садящийся в него мужчина спрашивает: «На что вы там смотрите?»

 Женя: «На стену».

 Мужчина: «И что интересного в этой стене?»

 Женя: «Фонарь».

 Мужчина: «А вы знаете, что на этом фонаре повесился человек? Серьезно вам говорю. Здесь даже привидение есть».

 Женя: «Здесь мы выходим из арки и открывается вид на Нарвские триумфальные ворота. В спектакле мы включали запись с мальчиком, который говорит, что „вообще, раньше здесь был лес“. А Нарвские ворота поставили как знак, что можно входить в лес».

До этого мы шли по тихим дворам и сейчас выходим на более-менее открытое пространство. Акустика меняется — атмосфера совсем другая.

Мы спрашивали у жителей, какое самое красивое место в районе. Чаще всего говорили, что это Нарвские ворота (иногда — памятник Кирову)».

 Женя: «Мы приближаемся к парку Екатерингоф. Здесь, рядом с времянками, мы записали рабочего, который выбрасывал мусор. Это был невероятно спокойный пожилой мужчина. Он рассказал про свой дом в Узбекистане. Стало понятно, что он спокоен, потому что этот дом — настоящий, с садом — у него есть.

Один рабочий нам рассказал, что сейчас все по-другому. В советское время он приезжал в Петербург и Москву не на заработки, а посмотреть достопримечательности. В республиках была работа. А сейчас приходится приезжать не с культурной целью, а чтобы выживать.

А вот сталинка, внутри которой мы делали запись. Проход туда закрыт, я перелезала через ограду. Попыталась поговорить с рабочими, но они молчали. Это было общежитие, но сейчас оно как будто наполовину заброшено».

 Женя: «В парке Екатерингоф на лавочке отмечали день рождения одного узбека, собралась большая компания. Один из поздравляющих по имени Якуб очень красиво пел — это было почти как горловое пение.

Почти все приезжие рабочие говорили нам: „Мы не нацисты“ (причем мы ни о чем таком их не спрашивали). Эта фраза — маркер разницы между нами и того, что проблема с диалогом пока еще есть, сколько бы мы ни думали о себе как о свободных от предрассудков людях.

При этом рабочие говорили: „Мы одинаковые, у нас даже классика одинаковая. Алла Пугачева — классика и у вас, и у нас“. И Алла Пугачева встречается в нашем архиве записей четыре раза. При том что никто из нас о ней не спрашивал. Видимо, память работает вот на таком уровне. В итоге совершенно случайно в кафе рядом со сценой в парке мы записали „Миллион алых роз“».

В дальнейшем «Вокруг да около» планируют организовать экспозицию по мотивам спектакля, а затем, возможно, создать по аналогии с Нарвской заставой еще два маршрута — по Лиговке и по Ржевке.