Антикоррупционные митинги, которые прошли 26 марта в Москве, Петербурге и других городах, выявили небывалое — огромную вовлеченность в протест совсем юных россиян, школьников 5–11-х классов. Новыми символами протеста стали и два московских школьника, которых ОМОН снял с фонаря на Тверской, и задержанный правоохранителями юный велосипедист с табличкой «Продай дачи, построй дороги», и томский пятиклассник, который предложил изменить Конституцию и Уголовный кодекс.

Мы спросили у директора Центра молодежных исследований, профессора департамента социологии НИУ ВШЭ в Петербурге Елены Омельченко, почему школьники, которые в силу возраста не застали никакой власти, кроме путинской, вышли протестовать.


Елена Омельченко

директор Центра молодежных исследований НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге

Я могу предположить, что мы имеем дело с новым, непоротым, поколением. Они не пережили или, по крайней мере, не помнят того, что было в 2011–2012 годах, когда с участниками протестных акций разбирались достаточно жестко. Современным старшеклассникам тогда было лет по 10–11, они жили в другой атмосфере, ситуации.

Кроме того, важна реакция на фильм (расследование ФБК «Он вам не Димон». — Прим. ред.). Он очень точно попал в формат молодежного понимания того, как нужно рассказывать такого рода истории. Это сделано интересно, увлекательно, в хорошем смысле жестко, очень умно и грамотно.

Сигналы поступали и раньше: в частности, из Брянской области, где разговор со школьниками (имеется в виду беседа директора местной школы с учениками об Алексее Навальном. — Прим. ред.) показал достаточно высокий уровень включенности старшеклассников в то, что происходит в стране, а также запрос на право открыто высказывать мнение.

К сожалению, мы не изучали школьников (социологам попасть в школы — особенно с вопросами про политику — довольно сложно). Однако мы достаточно давно изучаем студенчество. Наш последний проект показывает растущую популярность низового гражданского активизма, который не связан с привычными политическими форматами (включением в партии и так далее). Этот активизм связан с волонтерством, обустройством города, острой реакцией на несправедливость в отношении повседневного проживания. Это может касаться школьных или университетских программ, движения транспорта, ЖКХ, мусора, животных и прочего. Все эти вещи оказываются достаточно востребованными. Это постматериальные ценности, они за рамками удовольствия исключительно от потребления новых вещей, гаджетов. Молодые люди обращаются к ценностям более гражданского, духовного толка.

Школьники и студенты живут в цифровом мире и не смотрят телевизор. Это не аудитория Первого канала или «России», они воспитываются и формируются в другой информационной среде. Судя по разным исследованиям, так называемое поколение Z (термин, применяемый в мире для поколения людей, родившихся примерно с начала 2000-х. — Прим. ред.) — очень хорошие и неконфликтные дети, несклонные к тому, чтобы спорить или восставать против родительского контроля. Тем не менее это дети, которые сформировали свое представление о жизни и справедливости. Родители зачастую могли не оказывать влияния. У этих детей есть другой мир, другие гуру, другой язык.

Могу предположить, что определенная каша в их головах действительно существует, потому что они достаточно молоды (впрочем, каша есть и во взрослых головах). И их протест может в какой-то степени не противоречить их лояльному отношению к власти.

Школьников увлекла история о справедливости, вопрос о праве на какие-то вещи. Наши исследования показывают, что сегодня солидарности оказываются более значимыми, чем субкультуры. Солидарности — это реальные или виртуальные объединения людей, разделяющих некие значимые для их жизни ценности. Сейчас невероятно актуален вопрос о справедливости и доступе к ней. Причем он отчасти продвигается в том числе и лояльными СМИ: было много коррупционных скандалов, разоблачений. Они актуализируют вопрос о том, у кого есть доступ к богатству, карьере, возможности получить качественное образование, например в Гарварде, рассекать по Москве на дорогих машинах с огромной скоростью и так далее. Совместим это с подростковым возрастом, когда происходит пик формирования смыслообразующих стержней личности. Это вопрос о праве на город, на власть (я видела один плакат «Тоже хочу такую дачу»). И он ближе, чем вопросы о Европейском университете или Исаакиевском соборе, которые волнуют скорее интеллигенцию постстуденческого и среднего возраста.


Их протест может в какой-то степени не противоречить их лояльному отношению к власти.

Это вопрос смысла жизни, понимания своих шансов, по какой черте проходит водораздел между правдой и ложью. Все эти нюансы оказались очень сильно задетыми.

Я не думаю, что этот протест — разовое явление. Те, кого сейчас отпускают из отделов полиции, получили серьезный жизненный опыт, просто так это не проходит. Впрочем, я не вижу сегодня более серьезных поводов для протеста, это могут быть лишь спорадические выступления.

Хотелось бы верить, что власть на всех ее уровнях продемонстрирует разумность, потому что любого рода жесткие репрессивные меры в отношении этого возраста могут вызвать совершенно обратную реакцию. Та же ситуация в Брянске демонстрирует, что с 15-летними надо разговаривать на равных, они уже не дети. Молодежь живет не на острове, не за железным занавесом, она путешествует, читает, хорошо знает языки. Все это надо учитывать, проявлять компетентность в разговоре с молодежью. На примере родительской семьи мы видим, что если возникает конфликт, то прерывается коммуникация. А прерывание коммуникации означает, что все дальнейшее будет происходить в андеграунде, то есть не будет понятно. Главное, чтобы оставалась коммуникация и чтобы взрослые проявляли компетентность и гуманность.



Обложка: Zuma\TASS