Ушло в печать: Книга «Русская архитектура рубежа XX−XXI вв.». Изображение № 1.

Григорий Ревзин

архитектурный критик, специальный корреспондент издательского дома «Коммерсантъ», комиссар российского павильона на Венецианской биеннале. Его новая книга — это последовательный автокомментарий к его собственным газетным и журнальным текстам, написанным на актуальные архитектурные темы и соединённым сегодня в цельный портрет архитектурной эпохи. В субботу в институте «Стрелка» пройдёт презентация этой книги.

 

  

Глава 8. «Накат Европы»

«Новое лицо Москвы»

«Ъ-Власть». 2001. 11 декабря

<...> Владимир Путин — первый глава государства, приход которого во власть не оказал на архитектуру никакого влияния. Архитекторы пытаются угадать вкус Путина по косвенным признакам — сам он молчит.

Архитектура на Западе развивается из технологии. Можно следовать технологии, и тогда у нас возникнут модернизм, функционализм, хай-тек, виртуальная архитектура, можно противостоять технологии, и тогда у нас появятся новый брутализм, новый консерватизм, эко-тек — но в любом случае всё будет сводиться к разговору о ней.

Архитектура в России так не развивается. Каждое новое направление российской архитектуры никакого отношения к технологическим достижениям не имеет. Напротив, сначала появляется направление, потом под него начинают судорожно создавать технологию. Как правило, эта технология до идей направления не дотягивает. Архитектура в России развивается из власти. Можно следовать идеям власти — и тогда возникают конструктивизм, сталинизм, брежневский стиль. Можно ей противостоять — и тогда возникают бумажные проекты Константина Мельникова, Николая Ладовского, Юрия Аввакумова. Но в любом случае всё сводится к разговору с властью.

 

  

С одной стороны, стержень политики Путина — укрепление вертикали. И путинским архитектурным стилем, очевидно, должен стать неосталинский.

  

 

Ельцин не оставил нам архитектурного стиля — вместо него нам оставил стиль Лужков. Теперь все ждут, что скажет Путин. А он молчит. Попытки выяснить вкусы Путина в архитектуре приобретают комический оттенок. Например — он ведь из Петербурга. Наверное, ему нравится петербургский стиль. Надо попробовать соблазнить его чем-то в стиле Смольного. Или — он ведь за модернизацию и прогресс. Любит оружие, самолеты, корабли. Наверное, ему нравится хай-тек. Надо попробовать его соблазнить чем-то в стиле миноносца.

Ситуация действительно странная.

С одной стороны, стержень политики Путина — укрепление вертикали. И путинским архитектурным стилем, очевидно, должен стать неосталинский. То есть спонтанное движение инвесторов и девелоперов к сталинизму должно быть подхвачено и укреплено президентом, и через него архитектура получит большую идею, в которой так нуждается.

С другой стороны, общий смысл действий путинской администрации заключается в том, что мы должны достойно выглядеть среди других достойных стран. Появление в связи с этим неосталинского стиля как-то неуместно. Напротив того, интеграция с Западом требует немедленного включения в международный архитектурный рынок, в частности приглашения в Россию архитектурных звезд, запуска интернациональных проектов и т. д. В этом случае существенную поддержку получает неомодернизм.

Пока можно констатировать одно. За десять лет постсоветского существования архитектура так и не смогла зажить без власти. Она не нашла в себе другого импульса и по-прежнему ждет большого государственного слова. 

  

Слабость этой статьи очевидна: я так же, как и остальные, ждал новой архитектурной повестки дня от власти, так же мечтательно гадал, какой она будет, любимая архитектура Путина. А Путин молчал. Больше того, за следующие десять лет он так никогда и не обозначил в открытую своих архитектурных вкусов. Это первый авторитарный правитель России, который позволил архитектуре развиваться, как ей вздумается, и, за исключением некоторых отдельных проектов (Мариинский театр, небоскреб «Газпрома»), вообще не интересовался архитектурной темой. Да и в этих проектах его интерес был непубличным.

Впрочем, его можно понять. По логике вещей, раз Юрий Лужков поддерживал историзм, Владимир Путин должен был поддержать радикальный авангард, а его всё же очень трудно представить себе как опору государственной вертикали. В 2005 году я даже написал об этом издевательский текст в журнал AD, пытаясь представить себе, как это должно выглядеть.

 

«Архитектурный ресурс власти»

(«Архитектурный ресурс власти» AD. 2005. № 11)

Как-то я проводил семинар для иностранных студентов, изучавших Москву. Есть такая методика, по итогам семинара предлагается нарисовать карту и нанести на нее всё, что запомнилось. В результате получается образ города, как он отложился в памяти. Двадцать студентов три часа вместе рисовали карту. Много чего вспомнили — храмы, театры, музеи, магазины, ночные клубы, усадьбы, высотки, зоопарк — населенный получился город. Но когда они всё это закончили и, довольные, принесли мне, выяснилось, что на карте нет ни одного здания власти. Вообще. Это было поразительно: двадцать человек, специально изучавших архитектуру Москвы, не вспомнили, что в городе обитает власть. А говорят: столица нашей родины.

 

  

Имеется промзона в конце Варшавки. Очень грязное поле. В центре стоит двухэтажный панельный барак. Все окна зарешечены грубо сваренной арматурой. Это управление ГИБДД по Южному округу Москвы.

  

 

Полагаю, представление, что власть должна располагаться в величественной архитектуре, относится к числу врожденных идей. Ничем иным, кроме как врожденной дурью, ее не объяснишь. Нет, конечно, в прошлом такое случалось, что вот красивое здание и в нем — власть. Дворец Ирода, сады Семирамиды, и даже сейчас, говорят, бывает, и приводят в пример, скажем, Бундестаг с Бундесратом. Но это всё не сейчас.

И не у нас. А у нас совсем не так. Архитектурный образ власти у нас знаком каждому, но не все понимают, что это он. То есть все понимают, что это власть, но не понимают, что это архитектурный облик.

Значит, так. Имеется промзона в конце Варшавки. Очень грязное поле. В центре стоит двухэтажный панельный барак. Все окна зарешечены грубо сваренной арматурой. Это управление ГИБДД по Южному округу Москвы. Оно очень напоминает управление ГИБДД по Восточному округу, которое в Капотне, и по Центральному округу, и то, которое в Текстильщиках. Еще это очень напоминает все отделения милиции, в которых мне когда-либо приходилось бывать. А также ЖЭКи, паспортные столы, военкоматы — словом, все места, где в жизни приходится встречаться с государством.

Как описать архитектуру, репрезентирующую власть? А очень просто.

Во-первых, ее трудно найти. Она находиться по безнадежному адресу, что-нибудь типа «дом 7, строение 32, корпус 12а». Когда найдешь — не узнаешь. На внешность она, что называется, неказистая, приземистая, грязного цвета. Главный вход всегда сбоку. Фактура стен, полов и потолков несет на себе налет омерзения — чувствуется, что на пол много раз кто-то в сердцах сплевывал, а кто-то другой долго растирал это ногами в ожидании, пока откроют, впустят, примут. Окна пыльные без возможности помыть: всё намертво зарешечено. Стены захватаны потными от волнения руками. Внутреннее устройство здания власти таково, что всё время приходится немного сгибаться, чтобы пройти в дверь, наклониться к приемному окну, к столу, где сидит нужный тебе человек. Любой коридор, дверь, проем всегда производят впечатление трудного препятствия, преодоление которого сопряжено либо с унижениями, либо с материальными тратами.

Это особый инструмент. Это машина по выниманию из граждан денег, работает она по образцу бездонной бочки. Все, кто пользуется этим инструментом, постепенно создают другую архитектуру — прекрасные загородные дома, чудесные квартиры, — но уже в частном порядке, не как государство, а как приватные граждане. Сам инструмент от этого не меняется, и даже есть ощущение, что, если начать его улучшать, он начнет хуже работать. Потому что люди платят за то, чтобы находиться здесь как можно меньше.

 

  

Подумайте только: все отделения ГИБДД, милиции, ЖЭКи, военкоматы превратились бы в самые радикальные авангардные инсталляции!

  

 

Очень обидная ситуация. Потому что крайне важные в жизни страны здания, а такое ощущение, что архитектора, который их создавал, вообще не было и всё само склалося. А если архитектора позвать, то будет хуже работать. Но мне кажется, выход есть. Ведь что нужно сделать?

Нужно тяжелое, мучительное, омерзительное пространство, которое бы тебя постоянно ранило — пропорциями, фактурами, освещением, внутренней планировкой. Чтобы тебе там всё время было больно и унизительно. Заметьте, что именно к таким пространствам и стремится авангард. Сам стремится, не надо заставлять.

Вот, скажем, Даниэль Либескинд. Многие ругают его Музей холокоста в Берлине: очень мрачно, идешь по коридору, жуть берет, мороз по коже. Темно, затиснуто, ранящие бетонные фактуры. Так ведь именно это и нужно, чтобы жуть брала! Или вот однажды я был на выставке Захи Хадид в Вене, и мне пришло в голову, что в пространствах, которые она создает, очень трудно ходить и гораздо удобнее ползать. Для обычного дома это препятствие. Но ведь для здания власти — самое то! Пусть граждане ползают из одного кабинета в другой, документы пусть в зубах держат, это создаст самое правильное гражданское настроение.

Мне кажется, это архитектурная программа, которая могла бы прославить нашу страну. Подумайте только: все отделения ГИБДД, милиции, ЖЭКи, военкоматы превратились бы в самые радикальные авангардные инсталляции! Работало бы ничуть не хуже, чем сейчас, зато какой был бы у нас архитектурный международный имидж! Можно было бы даже говорить о возросшей социальной ответственности государства, которое делает для граждан всё самое художественно передовое. Возможно, нам бы даже простили Ходорковского. Нет, наше государство положительно недооценивает потенциал архитектурного авангарда.

  

Найти опору во власти русский неомодернизм не смог: дух современной русской власти трудно выразить языком авангарда. Ему следовало опираться на нечто принципиально иное — на рынок. Однако слабость рыночной позиции русского неомодернизма заключалась в том, что прямая конкуренция с западными архитекторами была для него невозможна. Дело не только в том, что русские архитекторы объективно оказывались слабее западных коллег. Дело в том, что они сами это декларировали. Весь пафос их борьбы за современную архитектуру сводился к мысли о том, что на Западе всё прекрасно, а русская архитектура отстала и должна догонять. Разумеется, про себя лично они считали, что отстали не очень, а в чем-то даже и идут вровень и опережали бы, если бы им дали, но вслух это не декларировалось. На поверхности получалось, что они агитируют за западную архитектуру против местной, то есть агитируют против самих себя. Заказчик, воспитанный современным консюмеризмом, просто не мог понять, почему он должен обращаться к местному имитатору западной продукции, а не непосредственно к производителю. Русские заказчики научились покупать западную одежду, западные машины — им было трудно объяснить, почему они не должны покупать и западные дома.

 

  

С начала 2000-х годов в Москву началось паломничество западных звезд интерьерного дизайна.

  

 

Единственным препятствием на пути к такой покупке были бюрократические препоны, которые устраивали местные архитектурные чиновники. Два обстоятельства тут принципиально важны. Никаких серьезных законодательных барьеров против западных архитекторов в России не было, им требовалось только сопровождение местной проектной организации, но так строят во всем мире. Поэтому барьеры возникали не в силу декларированной государственной политики, но скорее из родового бюрократического инстинкта, это был тормоз, возникавший на уровне среднего звена чиновников. Такие тормоза сложно преодолеть, но и им трудно выживать в случае, когда они сталкиваются с вышестоящей бюрократической волей. Это — во-первых. Во-вторых, эти тормоза не везде действуют одинаково. Чем ближе к частному заказу, тем они менее эффективны.

Соответственно, первыми в России появились мастера частного интерьера и частного особняка. Тут возможности бюрократии были ограничены: человек лично заказывал себе дом или квартиру, и ему было сравнительно трудно помешать. С начала 2000-х годов в Москву началось паломничество западных звезд интерьерного дизайна. Специфика этого заказа в том, что он редко носил публичный характер, поэтому часто мы не знаем, что они построили. Но судя по тому, с какой регулярностью они ездили и устраивали тут выставки, рынок казался им весьма перспективным.

Первым появился милейший Гаэтано Пеше, архитектор и дизайнер, которого привез в 2002 году журнал АD. Он устроил выставку в гостинице «Москва», которую скоро снесли (что интересно, снос он полностью одобрил).

 <...>

По счастью, не только русские дизайнеры проигрывали конкуренцию западным, но и русские заказчики тоже. Предложить западным звездам сверхгонорары было трудно, потому что они и так их получали. А у нас всё же появлялась некоторая специфика строительного процесса. Филипп Старк, утверждающий план перепланировки квартиры в БТИ, — это само по себе сюрреалистическое зрелище, но без этого утверждения в Москве ведь строить нельзя. А заказчиков, которые готовы уплатить архитектору сверхгонорар, а потом сами организовывать процесс согласования его проекта, у нас немного. Я думаю, именно эта экономика — более высокий гонорар архитектора плюс необходимость работы заказчика с местными согласующими инстанциями — определила то, что вслед за Старком или Пеше на русском рынке не появилось сотни дизайнеров второго и третьего ряда. Имея в виду, что все материалы, инженерные решения и даже художественные образцы брались с Запада, полное вытеснение отечественных мастеров их западными коллегами в интерьере было бы неминуемым, если бы не издержки местного рынка. Благодаря этим издержкам русским в целом удалось сохранить рынок интерьера за собой.

 

  

Пришествие иностранцев в русскую архитектуру началось с Мариинского театра. 

  

 

Что уж говорить об архитекторах, количество согласований по сравнению с дизайном интерьера здесь возрастало на порядок. Российские девелоперы хорошо это понимали и поэтому долгое время не рисковали связываться с западными мастерами. Деньги боятся бюрократических сложностей. Однако существовал другой класс заказчиков, не искушенных в издержках коммерческого взаимодействия с государственной бюрократией, — те, кто строит за государственный счет. Деятели культуры, политики, чиновники. Замечу в скобках, что российскому чиновнику свойственна таинственная и в чем-то очаровательная наивность: хорошо представляя себе, как ловко он устроил процесс в области, которой занимается лично, скажем в финансах, науке или образовании, он свято уверен, что в соседней области, например в строительстве, всё устроено разумно, четко и государство работает как часы, не зная ни коррупционных схем, ни бюрократических тупиков, ни казнокрадства.

Пришествие иностранцев в русскую архитектуру началось с Мариинского театра. Валерий Гергиев хотел построить себе театр мирового уровня и получил на это санкцию Владимира Путина. Директор Московского музея архитектуры Давид Саркисян нашел Гергиеву калифорнийского архитектора, одного из основателей деконструкции, Эрика Оуэна Мосса (архитектор, очень заметный в Америке — он был седьмым на конкурсе на восстановление WTC после 11 сентября, то есть вошел в десятку лучших архитекторов мира, — но в России практически неизвестный) и познакомил его с Анваром Шамузафаровым, тогдашним председателем Госстроя РФ. Мосс создал проект строительства нового театра и реконструкции комплекса «Новой Голландии» Валлена-Деламота под фестивальный центр Валерия Гергиева. В январе 2002 года этот проект попытались принять.