Заграница — отличная лакмусовая бумажка личной национальной самоидентификации. Нужно только прислушаться к своим словам и понять, о ком чаще всего говоришь, используя местоимение «мы». Моё «мы» столь неразборчиво, что новым знакомым иногда сложно понять, откуда я родом. Я часто говорю «у нас», подразумевая Киев, Москву, Петербург, Одессу, Львов и, конечно, Крым. Настало время разобраться в себе.

На ¾ я украинка, на ¼ — русская. Родилась и выросла в Киеве. Первую, бессознательную, часть жизни я провела в русскоязычном детском саду и такой же школе. В моей семье всегда говорили на русском языке. К концу третьего класса стало ясно, что без украинской мовы не видать мне ни хорошего вуза, ни нормальной работы. Я перешла в украиноязычную гимназию и почти год занималась с репетитором — учила украинский язык. Было немного непривычно: во дворе и в семье все говорили на русском, уроки в школе и письменные домашние задания — только на украинском. Тогда ещё с телеэкранов слышна была русская речь, да и на радио найти украиноязычного диктора было непросто.

Несколько законов поменяли всё вокруг: на радио ввели 50%-ную квоту украинской музыки в эфире, телеканалам в добровольно-принудительном порядке пришлось переводить и озвучивать все фильмы, сериалы и телепрограммы на украинский, в кинотеатрах запретили показывать иностранные фильмы с русскоязычной озвучкой, к русским же фильмам стали прикреплять украинские субтитры. Мир вокруг стал двуязычным.

Вначале странно было ходить в кино и смотреть американские боевики, в которых Шварценеггер говорит на украинском: это вызывало гомерический смех. Украинский казался мне и моим друзьям слишком мягким и романтичным языком, чтобы на нём говорили крутые парни и тем более чтобы на нём ругались. Наступила золотая эра украинской озвучки и перевода, а мы, киевляне, понемногу привыкали к новой реальности. Постепенно граница между русским и украинским стёрлась настолько, что, переключая каналы, перестаёшь отдавать себе отчёт в том, на каком языке сейчас фильм. Удивляешься, когда ведёшь в кино друзей из Саратова, а они полфильма напряжённо вслушиваются — оказывается, украинский понятен далеко не всем, кто говорит по-русски.

В какой-то момент привыкаешь к тому, что пишешь, слышишь и читаешь — на украинском, а говоришь — на русском. Моё поколение, большинство детей развала СССР, выросли абсолютно безграмотными: их записки и письма на русском пестрили грубыми ошибками. Спасали подчёркивания красными волнами в Word и функция «проверка орфографии» в Gmail и в поисковых запросах Google. С другой стороны, мало кто из моих знакомых может говорить на украинском без акцента и повсеместных вставок русских слов, которые моментально превращают речь в суржик. 

Потом наступила зима 2004-го с её «оранжевой революцией», и национальное самосознание многих поменялось. «Я — украинка» звучало гордо, а среди друзей говорить на украинском стало модным. Я сама на протяжении полугода принципиально говорила только на украинском языке. Теперь — нет. Всё-таки сложно говорить на украинском, когда большинство окружающих отвечает тебе на русском. 

Год назад я переехала во Францию и, наверное, вопрос двуязычия должен был перестать меня беспокоить: сейчас большую часть времени я говорю на английском и французском. Не тут-то было. Недавно один парень в клубе спросил меня: «Вы украинка?» — и судя по радостным искрам в моих глазах понял: он точно попал в цель. Не буду скрывать, что это был лучший комплимент вечера, который совсем не дотягивал до стандартных французских подкатов «Девушка, какие у вас духи? От вас пахнет так, что все мужчины вокруг сходят с ума» и «Давайте угощу вас коктейлем».

Этой зимой, оказавшись во Франции, я по-настоящему почувствовала себя украинкой. Тяжело быть далеко от дома, когда все твои — на баррикадах, а от новостей хочется плакать, когда находишь знакомое имя в списке убитых или пытаешься помочь другу, которому повезло больше. На войне учишься радоваться реанимационной: всё лучше, чем морг, кремация или кладбище.

Было время, когда казалось, что все только и говорят об Украине и Майдане. Новости в утреннем выпуске на радио больше чем наполовину состояли из слов Ianoukovitch, Indépendance, Maidan, Russe, L'Ukraine. На набережной в очереди за фалафелем, в буланжери и на рынке, услышав акцент в моём далеко не идеальном французском, всегда слышу в ответ вежливое: «А вы откуда?» Только в этот раз моё «Je suis Ukrainienne» провоцировало оживлённую дискуссию. Меня похлопывали по плечу, иногда даже приобнимали, и я точно знала, как пройдут следующие пять минут. Бывало, что ответы становились чуть ли не автоматическими: «Да, я сама из Киева», «Да, мои родные живут в Киеве, а бабушка носит тёплую одежду и еду на Майдан», «Да, действительно опасно, действительно война и умирают люди», «Нет, я не за Януковича», «Я за евроинтеграцию» и «Нет, это все происходит не из-за того, что нам, украинцам, так сильно хочется в Евросоюз», «Да, будет сейчас лучше — мы выбрали нового президента». Дошло до того, что в клубах и барах, где все пьют, веселятся, танцуют и говорят, перекрикивая друг друга, фраза «Je suis Ukrainienne» мгновенно переключает настрой окружающих на сочувствующий и грустный.

Однажды в баре один парень пытался мне дать несколько сотен евро со словами: «Перечисли эти деньги на нужды Майдана».

Казалось бы, вопрос национальной самоидентификации решён. Но всё оказалось не так просто: в Лионе на Пасху и Рождество я хожу в православную церковь Московского патриархата. В будни — часто захожу покупать воблу, бородинский хлеб, хрен, аджику и гречку в «русский» магазин к армянам, а по выходным мы с русскими эмигрантами ездим на озера Мирабель жарить шашлыки. Когда вокруг мангала собираются грузины, армяне, русские, украинцы, молдаване и вместе накрывают на стол, именно здесь, за границей, понимаешь, что все эти люди — «наши», а украинофобия и русофобия — искусственный и ничем не обоснованный продукт информационной войны, в которую мы тут не играем и не будем играть.

 

ЕЛЕНА МУКОСЕЙ — корреспондент «The Village Еда», в настоящее время живёт и учится в Лионе.