Я люблю анкету на визу в США. Есть ли у вас недвижимость в России? Употребляете ли вы наркотики? Не проститутка ли вы? Не покрыты ли вы струпьями? Жизнь вообще стала резко вопросительной, как только я взялась за оформление документов, и она такая до сегодняшнего дня, почти год с того момента, как я живу в этой прекрасной стране.

Вопросов ко мне много. С русской трибуны выкрикивают: «Ну как там, в Америке? Жениха нашла? Правда, они там все тупые?» Мой дедушка по Skype постоянно передаёт привет Бараку Обаме, и, если честно, не вижу ничего смешного в этом дружеском жесте международного уровня, который дедушке кажется остроумным. Бабушка долго уточняла, на каком языке здесь преподают: русском или английском. Потому что она не представляет, что я могу учиться на английском, а представить, как в американском колледже для меня одной читают на русском, почему-то смогла. Здесь тоже спрашивают в основном одно и то же: «А правда в России холодно? Как ты относишься к Путину? Ты говоришь по-русски в постели?» Годы идут, но стереотипами Восток и Запад обмениваются всё теми же.

Родители давно меня подговаривали предать родину, параллельно собирая чемодан брата в Израиль, но слушала я их с выражением лица человека, страдающего расстройством желудка, и реагировала весьма вяло. Однако, когда пришло время решать, я махнула рукой и стала искать лингвистическую школу, где смогу выучить для начала английский, потому что нам только кажется, что мы умеем разговаривать достаточно хорошо, чтобы не чувствовать дискомфорта. Уже пограничный контроль JFK — кладбище амбиций юного полиглота, а дальше только хуже.

Уезжать было страшно, но я почему-то понимала, что надо, вот именно сейчас, потом будет только страшнее. Конечно, ходили слухи об американцах, которые готовы увести русскую невесту под белы рученьки прямо из аэропорта. И что здесь будет чисто и некриминально. Я выросла в 90-х в Сибири, поэтому пока мои немногочисленные американские знакомые хватались за голову от фразы «Я переезжаю в Детройт», — я пожимала плечами: Детройт — это страшно, но не криминально. Я знала, что меня все-все забудут (и таки забыли, но теперь и это уже не важно), что я, в конце концов, оказываюсь человеком без привязанностей, прописки и ближайшей перспективы на хоть какую-то стабильность. Было страшно, но я всё-таки не знала, на что шла. Я сейчас думаю, что если бы знала, то никуда бы не поехала: характер у меня задушевного нытика, любящего свой уголок в теплице таких же.

Ампутация родины — это всегда трагедия, если ты эту родину любишь. А я её, конечно, люблю. Кроме этого, моя жизнь превратилась в «Форт Боярд», в котором моя команда позорно проигрывала. Я не умела считать американские деньги, поэтому стабильно не оплачивала проезд целиком (водитель что-то укоризненно говорил, но я не понимала) и затормаживала очередь в кофешопах. Покупала мяса и овощей на запредельные суммы, потому что забывала, что взвешивается здесь всё в фунтах. В фунте было 16 унций, это тоже вызывало проблемы. Когда за окном было 70 градусов, я понятия не имела, сколько это у нормальных людей, которые не высчитывали температуру замерзания смеси воды, нашатыря и соли. Дорогу объясняли в духе «Пройди четыре блока на север, там поверни на запад». Но постойте, я не ношу с собой компас. За рулём я исполняла незатейливую роль подростка-суицидника, забывая, что мили это вам не километры: когда я вела с привычным числом «60» на спидометре, заикаться начинали все — пассажиры, другие водители, пешеходы. На заправке материлась с крепким сибирским говором, пересчитывая литры в галлоны. Не понимала вообще ни слова работника банка, пока он улыбаясь выписывал мне какую-то карту, обслуживание которой было неприлично дорогим. Я не ходила в супермаркет, пока не начинала умирать с голода, потому что касса встречала меня стеной жвачек с одной стороны, и языковым барьером — с другой, с кассиром нужно было обсуждать финансовые вопросы: Do I want cash back today? Короче, дьявол крылся в деталях, но и игнорируя проблемы телесного низа, стоит заметить, что общее душевное состояние тоже было отвратительным: стресс, одиночество, ощущение собственной бесполезности и какой-то жалкости, если такое слово вообще есть. I was miserable. 

Всё было плохо. Теперь, конечно, уже не так. Как Довлатов, могу пересчитать монеты не вынимая руки из кармана. Вес измеряю в фунтах, и даже выучила свой новый рост: пять и семь. Когда за окном семьдесят, я знаю, что это не температура песка в Сахаре, и вечером понадобится кофта. С работником банка могу договориться, без промедления определяю север. Нашла всё-таки друзей, хотя долго изображала умственно отсталую сибирячку, потому что вечерами, в активное время социализации, после шести часов в колледже и ещё пяти в библиотеке, я была способна только пускать слюни пузырями и игнорировать приветливых американцев. После годов сопротивления в России практикую самоиронию, иначе не сдюжить.

Многие освоившиеся иммигранты говорят, что первый год — самый сложный. Мне нечего возражать, хотя весь этот год мои знакомые, оставшиеся в России, не воспринимали мои жалобы серьёзно: ты ж в Америке. За «ты ж в Америке» нужно вводить какое-нибудь особо мерзкое наказание. Потому что «ты ж где угодно», но ты — это всё равно ты, а не новый какой-то человек, в конце концов ты — это твои мысли, поступки, ощущения, душа какая-никакая, человек — это не только жрать и спать. Если ты принёсешь в рай себя со всеми своими страхами, комплексами и привычкой к экзальтации, ты с удивлением обнаружишь быстро сконструированный из ниоткуда адок на месте садовых деревьев поднебесья.

Это, в общем-то, и был основной урок первого года здесь: что, во-первых, да, тяжело. Я не приехала сюда на деньги бизнесменов-родителей, я не говорила на языке этой страны и мне сложно выстраивать социальные связи. Я всегда завидовала тем, кому всё легко даётся. Здесь тяжело, но тяжело не потому, что это чужая страна, круглосуточный стресс и одиночество, а потому что плохо (и хорошо) только в голове, и всё, по сути, зависит от того, что ты вообще за птица. От геотега в твоём инстаграме не зависит ничего.

Меня теперь многие и часто спрашивают, как уехать сюда. И надо ли. Я думаю, что если сильно хочется, то надо. И если вдруг стало сильно не по себе уже в США, то пора ехать домой. И ещё я думаю, что никуда нельзя ехать, если вы не учитываете одного правила, безупречно выведенного героем Бергмана: куда бы ты ни повернулся, задница всё равно будет сзади.

Текст: Софья Качинская