Freedom House появилась в 1941 году при поддержке Элеоноры Рузвельт с миссией продвижения демократии и защиты прав человека по всему миру. Организация стала широко известна благодаря своим отчётам о свободе в мире (Freedom in the World), свободе прессы (Freedom of the Press) и интернета (Freedom on the Net). Большая часть бюджета Freedom House состоит из грантов USAID и Госдепа США. Также организация получает деньги от правительств Великобритании, Швеции и Нидерландов, от частных фондов, отдельных людей и компаний (National Endowment for Democracy, MacArthur Foundation, Facebook, AT&F и других).

Из-за господдержки Freedom House всё время подвергается нападкам, обвиняется в продвижении интересов Америки под прикрытием демократии и свободы. Financial Times писала, что организация тайно помогала протестующим в Иране. Многие российские политики критиковали оценку, которую присваивали России в рейтинге свободы. Кубинские власти ругали Freedom House за то, что в отчётах недостаточно критики в адрес США, в то время как их коллеги — Human Rights Watch — честно рассказывают о нарушениях.

Впрочем, критике подвергаются почти все заметные некоммерческие организации. Freedom House готовит самые полные отчёты о свободе в Сети, её представители организуют конференции и помогают активистам бороться с давлеющим режимом. Они поддерживали советских диссидентов и Андрея Сахарова, движение за права человека в 60-х в Америке. The Village поговорил с директором программ Internet Freedom о том, как государства регулируют интернет и каким образом Freedom House защищает свободу слова.

Правозащитник Данило Бакович (Freedom House) — о тяге властей к запретам и закрытом интернете. Изображение № 1.

Данило Бакович

Родился в Белграде, в старшей школе начал принимать участие в антивоенных протестах, стал членом студенческой организации «Отпор», которая играла важную роль в мирном уходе Слободана Милошевича. Победил на муниципальных выборах, но вскоре уехал на север Ирака от Международного республиканского института, где занимался программами по защите гражданских свобод. Перед выборами переместился в Багдад и изучал общественное мнение.

В 2007 году пришёл во Freedom House и помогал строить гражданское общество на Ближнем Востоке, а потом занялся программами в области интернета.

 

 

— Расскажите, как вы попали во Freedom House?

— Раньше я был политическим активистом, теперь уже нет, к несчастью или счастью для моего здоровья. Freedom House — одна из организаций, которую знают во всём мире, прежде всего благодаря нашим отчётам. Моя коллега Санья в нью-йоркском офисе ежегодно готовит исследования о свободе в интернете. А я сижу в Вашингтоне и работаю над программами, которые помогают поддерживать организации или активистов во всём мире. Часто у людей нет возможности самим решать эти вопросы. В странах с репрессивным режимом вроде Ирана их просто арестовывают, им нужен хотя бы блог, где можно рассказать, что происходит.

В пятнадцать лет я впервые принял участие в антивоенных протестах. Тогда по всей Югославии, и особенно в Белграде, студенты выходили на улицы.

Мы боролись с режимом, и, когда цель была достигнута, я вернулся к своей скучной жизни. Но проблема оставалась: несмотря на уход Милошевича, нового демократического государства не появилось. Я продвигал инициативы в «Отпоре», но за три года произошло мало изменений.

В 2003 году я участвовал в выборах в муниципалитете Белграда и победил. В то время я работал со многими общественными организации и активистами, один из них был из Ирака. Даже не думал, что когда-нибудь мог бы отправиться в Ирак, но обстоятельства так сложились, что я провёл в Мосуле и Киркуке, на севере страны, два года. Там не было никакого гражданского общества, так что я мог многое делать для его развития.

 

Год назад российские власти выпустили закон «об иностранных агентах», все обратили внимание
на правозащитные организации

 

Потом я вернулся в Сербию, моя жена получила предложение работать в США. Мы туда поехали, и я отправил резюме в Freedom House. Я хорошо знал эту организацию со студенчества, меня приняли, так что в 2007 году я занялся вопросами Ближнего Востока, а потом и интернет-программами.

— Что они собой представляют?

— Сейчас мы готовимся к Internet Governance Forum, который пройдёт в сентябре в Стамбуле. Мы привезём туда серьёзную делегацию представителей гражданского общества из разных стран. На форуме соберутся министры и депутаты, представители телекоммуникаций, которых волнуют немного другие проблемы, но я думаю, важно, что люди могут разделить опыт и рассказать, что они переживают в своих странах, как работает закон. Россия — как раз тот пример, где нам предстоит увидеть, как внедряются ограничения. Думаю, в ближайшие три года большинство стран возьмутся за регулирование.

Кроме конференций, где мы открываем площадку для диалога, мы проводим тренинги в разных странах: объясняем, как защитить свои интересы, помогаем журналистам и так далее. Как правило, мы предоставляем нематериальную поддержку, например можем соединять активистов с компаниями, которые готовы предоставить бесплатный хостинг, разобраться с DDoS-атакой. Не у всех медиа есть на это ресурсы.

Мы можем выделять деньги в виде грантов, это всё прозрачно. Например, проводили конкурс в Иране и Азербайджане, где активисты предлагали свои идеи, и два победителя получили гранты. В следующем году хотим сделать это снова.

— Как вы собираете данные для отчёта?
В методологии написано, что вы общаетесь с экспертами в разных странах. Кто эти люди?

— Я знаю, что у нас есть люди в России, некоторые работают анонимно. В большинстве случаев это люди из университетов или журналисты, которые следят за ситуацией. В штате есть те, кто отвечают за конкретный регион. В некоторых странах локальные организации проводят исследования. Финальные результаты обсуждаются на специльной встрече, куда приезжают наши партнёры из разных стран, и мы все вместе определяем рейтинг. Когда мы анализируем и сравниваем развитие в разных регионах, появляются некоторые коррективы. Работа над каждым отчётом ведётся в течение года, мы консультируемся с аналитиками, почти в каждой стране есть свои.

Правозащитник Данило Бакович (Freedom House) — о тяге властей к запретам и закрытом интернете. Изображение № 2.

— Насколько лично для вас приемлемо заниматься правозащитной работой на деньги американского правительства? Freedom House обвиняли в финансировании Ющенко в период оранжевой революции, приписывали заметную роль в цветных революциях. Вы считаете, здесь цели организации и политики друг другу не противоречат?

— Информация по финансированию открыта — и да, какие-то деньги мы получаем от правительства. У нас есть гранты от самых разных компаний и фондов, так работают все международные некоммерческие организации. Европейское правительство тоже выделяет нам деньги, но это не означает, что мы попадаем в зависимость. Мы боремся за гражданские права, и наша работа — защищать демократию.

На Украине мы работали так же, как в других местах, например в Сербии. Что касается Ющенко и Оранжевой революции, мы не поддерживаем политические организации и политиков. Мы работаем через партнёров и оказываем поддержку активистам. У всех международных организаций есть стигма, но я думаю, что наша работа говорит за нас. Когда жизнь людей оказывается в опасности, мы приходим на помощь.

Если вы спрашиваете, несёт ли ответственность Freedom House за Оранжевую революцию, то я так не думаю. Но никто не отрицает, что мы предоставляли техническую помощь, работали с гражданским сообществом.

— То есть американское правительство не оказывает влияния на вашу работу?

— Никакого. Есть примеры, когда мы возвращали деньги, если могла сложиться такая ситуация. Мы действительно самостоятельны, люди выбирают нас, потому что хотят с нами работать. Всё строится на доверии. Но я понимаю, почему возникает такое подозрение. Год назад российские власти выпустили закон «Об иностранных агентах», все обратили внимание на правозащитные организации. Африканские страны тоже стараются минимизировать присутствие международных организаций. Прежде всего все смотрят, откуда приходят деньги, и уже потом интересуются, чем они занимаются. Работа строится по-разному — в некоторых странах хотят, чтобы деньги проходили через государственные ведомства, а потом уже переходили к локальным партнёрам.

— Вы на себе ощутили действие этого закона?

— Мы в России работаем очень мало, занимаемся по большей части исследованием и рассказываем о том, что происходит. У нас нет партнёров, которые используют такой тип поддержки. Но я думаю, вы можете мне сказать, ощутило ли это российское общество.

 

Сейчас мы изучаем 60 стран и видим, что в большинстве власти тяготеют
к регулированию. Расплывчатые законы могут интерпретироваться по-разному, и они будут влиять
на наши жизни

 

 Когда появится новый отчёт по свободе в Сети? Россия попадёт из группы «частично свободной» в «несвободную»?

— В октябре мы выпустим Freedom on the Net 2014, дам вам перед этим посмотреть . Я не занимаюсь рейтингом напрямую, так что даже предполагать не буду, как текущие события повлияют на общее значение. Но, конечно, Россия потеряет какие-то пункты.

Сейчас мы изучаем шестьдесят стран и видим, что в большинстве власти тяготеют к регулированию. Расплывчатые законы могут интерпретироваться по-разному и оказывают влияние на наши жизни. Например, вопрос с ответственностью перед третьими лицами очень важен. В Малайзии, следуя закону, если я прихожу в интернет-кафе и пишу неугодный комментарий, меня найдут через IP адрес этого кафе, и если спросят кафе, чей это комментарий, а они скажут, что не знают, то наказание понесёт кафе. В Таиланде действует закон, по которому нельзя оскорблять монархов (Lèse-majesté) — администраторы должны читать и модерировать все комментарии. Россия настроена решительно и положения законов тоже очень расплывчатые. Хотя в Иране, например, Facebook и Twitter заблокирован, а у вас представители власти сами туда пишут.

— В последнем отчёте Америка стоит в позиции «свободная». Преследование Сноудена и движения в сторону регулирования сети на неё не сильно повлияли?

— Если вы сравните рейтинг США предыдущего года, то увидите, что она потеряла много пунктов. Сноуден повлиял на все категории в методологии, но Америка по-прежнему в общем контексте имеет рейтинг свободной страны.

— Можете привести позитивные примеры своей работы?

— Мы тесно сотрудничаем с локальными партнёрам, рассказываем о важных событиях постоянно. Сейчас активно работаем в Бирме и надеемся, что там произойдут позитивные изменения. В Филиппинах появилась Magna Carta — закон, созданный по принципу краудсорсинга, где прописаны основы интернет-свободы. В Южной Корее интересный случай — они планировали раздать национальный ID для захода в интернет, но в итоге решили, что это антиконституционно, и закон не приняли. Все эти вещи — важные победы. Но это не магия, так что нужно всё время заниматься этим на международном уровне.

Правозащитник Данило Бакович (Freedom House) — о тяге властей к запретам и закрытом интернете. Изображение № 3.

В тот момент, когда закон проходит парламент, от него очень сложно отказаться или отправить на доработку. Неважно, в какой стране это происходит. Нужно всё время освещать события. Даже в Америке люди не чувствительны к таким вопросам, и надо приложить усилия, чтобы объяснить их значение. Нужно было много работать и привлекать крупные компании, прежде чем SOPA (Акт о прекращении пиратства. — Прим. The Village) отменили. Несмотря на большое количество публикаций о том же Сноудене, его судьба быстро перестала волновать людей.

Пропаганда работает очень мощно. В Южной Корее и Китае людей лечат от зависимости от интернет-игр, они сделали такую программу в школе. Проблема существует, но всё зависит от того, как её будут решать. Я вырос в коммунистической Югославии и помню фильмы про наркотики. Тогда проблема не была серьёзной, но она рассматривалась с одной стороны, предлагалось абсолютно тоталитарное решение.

— Можно ли как-то противостоять тенденции регулирования интернета?

— Во-первых, надо сообщать о важных вещах и держать людей в курсе. Я бы не стал принижать силу каждого отдельного человека, который может рассказать другим о том, что всё это значит. Во-вторых, мы должны понять, как защищать личные данные, и мы должны настоять на законе, который будет это делать.

Я вижу проблему балканизации интернета, когда каждая страна выстраивает свои национальные границы. Китай и Россия будут продвигать идею закрытости и настаивать на физическом расположении данных. Я думаю, это большая ловушка.

— Как думаете, глядя на опыт других стран, в какую сторону пойдёт Россия?

— Я не такой уж эксперт по России, но понятно, что вещи могут пойти по позитивному сценарию или негативному. В Китае инвестируют огромные деньги в интернет, они тратят много ресурсов, и это важная часть экономики.

В Иране создают интранет — они хотят убрать весь внешний интернет и открыть доступ только в подконтрольных местах.

Правозащитник Данило Бакович (Freedom House) — о тяге властей к запретам и закрытом интернете. Изображение № 4.

Я думаю, в России не будет полного закрытия, но власть хочет иметь возможность наказывать пользователей, которые нарушают закон. Обязанность блогеров регистрироваться — ещё один инструмент ограничения свободы слова. Мы увидим, как он будет работать, но иногда эффекта запугивания уже достаточно для достижения цели. В Иране происходит похожее: блогеров просят перерегистрироваться и хоститься через местного провайдера, а если они этого не сделают, их заблокируют. Там могут закрываться не политические блоги, а страницы писателей. Никогда не знаешь, как это сработает.

Технически можно по-разному применять закон в интернете. Всё, что мы делаем, оставляет след, так что здесь намного проще найти человека и как-то на него воздействовать. Однозначно ваши законы показывают, что правительство хочет иметь больше влияния на онлайн-контент. Появляется всё больше государственных медиа, но мне кажется, когда они переигрывают, люди перестают верить.

В Китае есть целая армия троллей, которая работают на правительство и оставляет позитивные комментарии. В Сербии тоже они есть, думаю, и в России — это сильное оружие.

— Сейчас всё больше людей, в том числе те, кто не подвергается давлению, хотят уехать из страны, чтобы иметь больше свободы.

— Это то, что случилось со мной. Я не был против Милошевича персонально, но понимал, что не могу больше развиваться в Сербии. Я боролся с системой и ценностями, которыми она жила. Но я не хотел строить политическую карьеру, а просто хотел жить в нормальной стране. Так что покинул Сербию из-за недостатка возможностей, которые там были. Я не хотел становиться политиком, но мне было важно превратить свой активизм во что-то ощутимое.

Фотография обложки: Shutterstock.com