Руководитель Центра молодёжных исследований Елена Омельченко в недавнем интервью The Village высказала очень точное, на мой взгляд, замечание: сегодня люди — в частности молодые (и, сдаётся, любые) — склонны солидаризоваться на основе ценностных, а не субкультурных предпочтений. Грубо говоря, «оказалось, не все, кто слушают Ramones, — хорошие люди» (неточная цитата из письма читательницы в журнале Fuzz). «Итак, три вектора, по которым идёт раскол, — гендер, ксенофобия и Крым», — сказала Елена Леонидовна.

Мне всё же кажется, что векторов треснувшей приязни больше. И один из них — русский язык, а вернее — некие субъективные представления индивидов о грамматике, синтаксисе и лексике. 

Поясню. Вот новость от 25 марта: в Пулкове готовится приземлиться самолёт с отказавшим двигателем. А вот реакция подписчиков паблика «The Village Петербург»:

 В Купчине. Изображение № 1.

Форма затмила содержание: десятки пользователей объединились в порыве ненависти к «безграмотности». И так — каждый раз: Купчино, Колпино, Шереметьево — топонимы-триггеры, просклоняв которые, вы неизбежно получите читательский баттхёрт.

Кстати, про триггеры и баттхёрт. На втором месте в лексическом хейт-листе — заимствованные слова и кальки. Русскость головного мозга порождает анекдоты: в одном из сообществ «ВКонтакте» доводилось видеть стенания дамы на предмет названия «Новый Оккервиль» (есть такой жилой комплекс в Кудрове): «Вы что, не могли по-русски написать?»

Наконец, ещё один незыблемый повод для пикировок — московско-петербургский дискурс: «Питер», «греча», «батон» — вот это всё. Накануне в Европейском университете выступала Ирина Прохорова, после к ней подошла одна из слушательниц: «Спасибо, что вы ни разу не сказали „Питер“ — не то что другие москвичи». «Я думала, Питером город называют только петербуржцы», — удивилась Ирина Дмитриевна. Добренькими перепалки о шаурме и шаверме бывают только на старте: проследите полчаса — и увидите, как оппоненты начнут виртуально швырять друг в друга томик Розенталя. 

Речь не идёт о граммар-наци — те знают, что «Купчино» склоняется (писали об этом тут и здесь), а у многих слов-калек нет — по крайней мере пока — достоверного и негромоздкого русского аналога (например, чизкейк: попробуйте в кондитерской попросить «сыросодержащий десерт» и посмотрите на реакцию продавца). Речь, повторю, о субъективном представлении индивида о нормах — часто мотивированном следующим образом: «Я и мои друзья говорим/пишем так — значит, это верно». Точка зрения капризного ребёнка. 

Почему русский язык становится фактором не столько объединения, сколько разъединения? Попробую ответить применительно к собственным ощущениям — возможно, у кого-то из читателей есть своя догадка. Лично мне не нравится, когда склоняют пресловутое «Купчино» (лишь чуть меньше, нежели тупые комментарии по этому поводу). За избыточные многоточия, частоколом торчащие после каждого предложения, я готова загрызть их глубокомысленного автора. Когда я вижу в деловом письме слово «ивент», мне хочется пририсовать к нему блюющий смайлик. 

Если ты получил хотя бы среднее образование, русский язык становится лёгкой площадкой для вульгарного самоутверждения: указание на ошибку или псевдоошибку позволяет тебе почувствовать собственное интеллектуальное превосходство. Плюс на короткий период объединиться с «единомышленниками» в борьбе с «противниками». Однако по сути это мышиная возня, даром что не переходящая в мордобой и уголовное дело: в отличие от гендера, ксенофобии и Крыма, русский язык (перефразируя Бориса Грызлова) — «не место для дискуссий». Он занормирован по самое не хочу: есть правило о склоняемости «Купчина» — и всё тут. Отменят — тогда и поговорим.