В этот уикенд московскому клубу «Солянка» исполняется 2 года. Людям, которых там можно встретить, можно придумывать обидные прозвища, а музыку, которая там играет, принципиально не слушать, однако с тем, что клуб оказал на Москву огромное влияние, не поспоришь. Так что, теперь, спустя ровно два года с открытия, мы с нынешним арт-директором клуба, Игорем Компанийцем, сидим в мансарде под самой крышей клуба, и обсуждаем, как сам город повлиял на «Солянку».

— Слушай, а сколько всего человек работает в «Солянке»?

Знаешь, мне кажется, что толком это представляет себе только владелец клуба и, может, ещё три-четыре человека. По моим ощущениям — в районе 100 человек. А если считать всех фрилансеров, юристов, людей, которые помогают с газетой, которые занимаются связью с Питером, которые сидят в Питере, то может и в два раза больше.

— А вот в творческом ядре «Солянки» за два года произошли заметные перемены. Означает ли это, что и от первоначальных идей мало что осталось?

Я объясню, почему кажется, что в последнее время многое изменилось. В какой-то момент в клубе стало чересчур много совсем уж молодой молодёжи. И мы постарались выровнять ситуацию — а именно, напомнить ребятам о том, что изначально клуб  задумывался как место для mixed crowd, перемешанной толпы. Ни одна социальная группа — ни хипстеры, ни хип-хоп, ни пиждаки — не должна довлеть над остальными, иначе эти остальные перестают считать место своим. Для этого мы перестали пускать людей, которых можно было отнести к особо активным алкоголикам, а также тех, кто приходил в клуб с целью налить в туалете стакан воды и всю ночь ходить с ним, а точнее дико бегать по клубу, попутно расписывая стенки около унитазов.

Нам не всё равно, что происходит в «Солянке». У меня, например, есть один выходной   это понедельник и, иногда, воскресенье. Остальное время, где-то часов с двух и до 10-12 вечера всегда находятся дела, которые заставляют меня здесь находиться. От Ромы Бурцева до техников, все осваивают целый комплекс профессий. Допустим, Саид — техник, но он же может включить звук, поносить тяжести или поставить какой-то диск, когда радио заглючит. Очень круто, что здесь перемешана толпа как среди зрителей, так и среди работников. Я не знаю ни одного другого клуба в Москве или даже в России с подобной историей. Поэтому я отказываюсь от всяких выступлений на каких-то там клубных конференциях, где присутствует масса непонятных людей. Ну что я от них узнаю? У нас свой путь, абсолютно свой, по большому счету нам не у кого здесь учиться.

— А зачем вообще поддерживать концепцию mixed crowd? Почему не может быть, например, стопроцентно хипстерского клуба?

Так не интересно. Вот на примере, собственно, музыки: я узнаю что-то, например, об эмбиент-сцене, а кто-то из старой тусовки начинает понимать музыку, вышедшую из майспейса, которую слушаем мы. Разнообразие привлекает.

— Ну а почему тогда здесь нет, к примеру, дабстепа или ещё чего-то?

Нет, так будет. Видимо, к нам не приходили пока промогруппы, которые убедили бы нас, что могут сделать достойное мероприятие. Мы же постоянно ищем что-то новое. У нас появился how2make с хиптроникой, скоро мы окучим ещё и вторник, и пойдут фанковые вечера с таким нео-соулом. Уже есть жесткое техно, эмбиент и индастриал, благодаря Add Noise, которые привозили Telefon Tel Aviv и Port-Royal. Конечно, всё охватить невозможно. Я, например, люблю тяжёлую гитарную музыку, но понимаю, что здесь нет достаточного размера сцены, чтобы уместить семь косматых людей. Мы ожидали негативных воплей по поводу Loveboat, где звучит Глория Гейнор и золотое наследие диско-эры, где играют песни, под которые ты, сам того не замечая, начинаешь дрыгать ногой, но и она очень хорошо пошла.

— А почему вы расстались с вечеринками Flammable Beats и We Are the Breaks?

Ну, например, Flammable Beats в среду открывали нашу программу дня рождения, то есть мы с ними не расставались. Регулярность стала другая, но дело тут не в ребятах. По технике сведения и музыкальному вкусу они дадут фору практически всем московским диджеям — одно наслаждение слушать, как они работают с музыкальным материалом. Но вокруг них была группа, скажем так, сложной молодёжи, которая устраивала драки на улице, била бутылки и весело блевала на несчастной остановке общественного транспорта. Flammable хотят выступать здесь, и мы их любим, но нужно что-то предпринимать в отношении публики. И они и мы над этим работаем.

— Так ты считаешь, что «Солянка» должна воспитывать аудиторию или всё же собирать вокруг себя определённых людей?

«Солянка» должна развлекать. Причём самых разных людей: от светских девушек навроде Кати Вербер, до каких-то совсем малышей, которые учатся на первом курсе института, но стараются развлекаться под правильную, как мы считаем, музыку. Мы не хотим шуметь о  собственной миссии, о том, что мы — есть нечто просветительское, образовательное. Кто хочет, тот будет просвещаться, но у нас нет такой прямой задачи. Для кого-то наши промоутеры и промогруппы, может, и являются авторитетами, кому-то интересно, какую они слушают музыку, какие майки носят и как стригутся. Ок. Мерси боку. Но этот момент самолюбования — не наша суть. Мы — развлекаем и развлекаемся, всё.

— В качестве арт-директора в «Солянке» ты работаешь около полугода. Что ты сделал первым делом, когда начал заниматься клубом?

Первым делом я начал думать о наполнении будних дней, и о том, как урегулировать денежные вопросы. Выстраивать работу с промоутерами вечеринок так, чтобы они сами договаривались о привозах. Нет никаких посредников, так что мы, привозя побольше иностранных людей, по сути тратим те же деньги, что довольно круто. Плюс моя задача была привести новых людей в клуб. Не мне судить, насколько это получается, но, вроде бы, процесс идёт.

В «Солянке» я отдыхаю после глянца, в котором просидел с 2000 по 2008 год. Это конвейер: каждый месяц печёшь свой пирог, а когда выпекаешь, — бежишь кидать в печку следующий. Одно и то же. Кроме того, я весьма ленивый человек, и человек настроения — если мне что-то не нравится, то я как баран впадаю в ступор и не хочу ничего делать. В глянце, несмотря на любовь начальства, я несколько раз был на грани увольнения, потому что в истерике швырял клавиатуру об пол. Один раз у меня был официально задокументирован нервный срыв, когда меня это совсем довело, наваливалась лень, омерзение от работы. В «Солянке» такое тоже бывает, но только в понедельник-вторник, когда я восстанавливаю силы, потраченные на выходных. Но такое состояние быстро проходит, и в остальное время я нахожусь здесь с удовольствием. Это, пожалуй, самое приятное место, из всех, где я работал.

— Расскажи о вашей газете «Burger». Зачем она нужна?

Есть две причины. Первая — это то, что в Москве практически нет молодёжных изданий, которые бы я мог читать. Есть «Афиша», и всё — при всём уважении, этого недостаточно. Остальные журналы я не могу воспринимать всерьёз, а уж газеты тем более. Поэтому и захотелось что-то сделать.

Во-вторых, было очень обидно, когда у нас с друзьями не сложилось с Dazed & Confused, очень некрасивая была история. Там все без исключения были хороши: и мы дали маху, и нас подставляли. Но не в этом дело. Мы вложили в журнал множество труда, неделями ночевали в редакции — спали в кроссовках на каких-то синих матрасах, которые нам через Лёшу Киселёва передавал Данила Поляков. Там, в той нами снятой квартире, сидели сверхтрудолюбивые люди — Рома Мазуренко, Вадик Мармеладов, Андрей Артёмов. И всем нам, я убежден, до сих пор обидно, что не случилось тогда никакого выхлопа. Никто не узнал о том издании, которое мы с такой тщательностью готовили.

Но осталось огромное количество накопленных материалов и идей, так что я подумал: почему нет? Если надо делать какое-то промо, то почему Burger не может быть таким промо для «Солянки»? Причём не прямым, а косвенным. На всех 32 полосах слово «Солянка» там фигурирует, наверное, не больше 5 раз. Мы не хотим рекламировать исключительно «Солянку», а фиксируем всё интересное, что происходит в городе. Это абсолютно независимое издание. Над нами с Кириллом Сорокиным не стоит ни один человек. Конечно, все знают, что люди, которые стоят за «Солянкой», помогают нам финансово, помогают развозить эту газету, но это всё. Работая над Burger, я выступаю не как человек из «Солянки», так что это не рекламный листок.

Впервые в жизни надо мной не висит проклятое слово «формат»; не может прийти какой-то человек и сказать, что мы не можем ставить материал, потому что он кому-то там не угождает. У нас полная свобода действий. Мы можем писать про другие клубы, другие газеты и журналы, можем рассуждать, крута или не крута «Афиша», плох или не плох Conde Nast. Хочешь иллюстрировать определённым образом — иллюстрируй. Хочешь оставить пустую полосу без ничего — оставляй. Хочешь матерное слово вставить — ставь, если это уместно.

— А зачем нужен «Солянка-Бар»?

Его мы придумали потому что формат бара, такая игра в бар, — это очень актуальная история. Плюс многие люди, как из персонала «Солянки», так и из постоянных посетителей, хотели делать здесь свои вечера. Ну а мы сами хотели иметь какой-то фан в «Солянке» по будням, так что решили облечь его именно в такую форму. Это просто название, но за ним постепенно начала развиваться история. На первые мероприятия приходилось едва ли не насильно загонять знакомых, а сейчас начинают приходить самые разные люди: от пиджаков и девушек, очень похожих на проституток, до весьма приятных модных людей. Я не против ни тех, ни других. Пусть заходят, выпивают в баре.

— То есть девушек, похожих на проституток, вы тоже ждёте?

Если их не становится больше 10% — пускай они будут. Пусть люди отдыхают, вот и всё. 

— Других посетителей они не смущают?

Ну, конечно, смущают. Наверняка многие говорят: ««Солянка» не та, «Солянка» испохабилась», и всё такое прочее. А я отвечаю: «Ребята, подождите ругаться, мы только начинаем». Эти люди никогда не заставят нас прогнутся ни музыкально, ни как иначе. Фейсконтроль часто не пускает известных людей из эстрады или дико богато одетых. Жанну Фриске как-то не пустили. Просто не захотелось нам её здесь видеть — мы и не пустили.

Вот на каких вечеринках у нас превалирует странная для «старой «Солянки»» публика? Ну, наверное, Loveboat. А мне очень нравится! Конечно, я в жизни никогда не стану слушать в плеере Глорию Гейнор или Village People. Но мы настолько уже обпривозились всяких модных и актуальных имён, что можем сейчас дать трешухи и специально запустить девушек в ботильонах Лабутена, или, прости господи, в топиках какой-нибудь Дольче-Габбана. Это стёб, но очень добрый. Там же есть и второй танцпол, где играют Orange и Киселёв, — люди с охуенным музыкальным вкусом. Они чуть-чуть переключают и, наверное, взращивают людей в этих самых пиджаках. Те заходят на второй танцпол и видят, что вся молодёжь, которой не нравится Loveboat, но которая всё равно почему-то приходит, группируется там. Ну и самое главное про эту вечеринку. Мы ее сделали в пику Серёже Пойдо, который, когда пришёл на первую Loveboat, сказал: «Что за корпоратив, что ты творишь!» Раз он так сказал, значит я всё правильно делаю. Потому что когда я делаю всё ровно наоборот от того, что говорит Пойдо, — всегда получается удачно. Это элементарный проверочный признак.

— Как же вы с ним в Idle Conversation уживались?

Прекрасно уживались. Мы болеем за одну команду, а для футбольных болельщиков это связь, которую никак не разорвать.

— Можно сказать, что «ЦСКА» — это команда «Солянки»?

Нет, команда «Солянки» — это, скорее, «Зенит», потому что здесь очень много поклонников этого петербургского клуба. Я один раз наклеил здесь наклейку «ЦСКА» и буквально на следующий день её кто-то с мясом оторвал. Не знаю кто, хотя догадываюсь. Этот человек будет найден и сломан как личность.

— У «Солянки» так до сих пор и нет никаких равноценных конкурентов в Москве. Разве это хорошо?

Это, конечно, очень плохо, но, так или иначе, какая-то конкуренция есть. Путь не в прямом виде, но в чём-то — «Арма», в чём-то — «Воздух», в чём-то — DubClub, в чём-то — «16 тонн», в чём-то — «Подвал на Солянке» и «Симачев». Все эти проекты могут забирать у нас публику и перебивать наши привозы, но мы ни с кем из них не враждуем -  для нас это не прямые конкуренты. А для второй «Солянки», возможно, пока не время. Если бы здесь было не несколько тысяч человек, которые, маркетологически говоря, лояльны к нам, а несколько сотен тысяч, то было бы, наверное, несколько сотен разных «Солянок»..

— Как думаешь, благодаря вам количество таких людей увеличилось?

Очень надеюсь на это. Наверное, да, увеличилось. Но, всё-равно, конечно, на 15-миллионный город несколько нормальных клубов, несколько нормальных баров, несколько нормальных улиц, — это какая-то дикость. Но, наверное, больше и не надо пока. Наверное и нет тут больше людей, которые мыслят так же, как мы.

— Какой будет «Солянка» ещё через два года?

Умрём, но не сдадимся. Мы должны вывести «Солянку» на уровень европейской известности, чтобы, допустим, у букинг-агенств или артистов, когда они слышат Solyanka-Moscow или просто Moscow, первой ассоциацией было, что здесь не кидают, здесь работают честно, здесь комфортабельные условия, хорошая гостиница, хороший звук и хорошее бухло. Думаю, количество привозов, как минимум, не снизится, а «Солянка» разрастётся какими-то сторонними проектами. Я не вижу другого развития ни для клуба, ни для себя, потому что мы хотим быть территорией для нормальных, вменяемых, модных и красивых людей. Все клубы говорят об этом, но мне кажется, что у «Солянки» это по-своему получается. И отказываться от этой — называйте её генеральной — линии мы не будем.

— Значит, ты хочешь построить другую Москву?

Ну, я понимаю, что это вряд ли возможно. Я все-таки не настолько идеалистично настроен. Но! Изменить город к лучшему хотя бы на нескольких сотнях квадратных метров, да, возможно. Хорошие люди, хорошая музыка - и не только музыка. Мы сейчас задружили с некоторыми арт-центрами, у нашего заведения будет больше арта, больше кино, больше лекций.

— Так лекции же, наоборот, пропали из «Солянки».

Это временное явление, всё будет. Не хочется жить по московским законам, где все вольно и невольно подвержены каким-то сиюминутным тенденциями, типа вот модно делать лекции, значит будем делать лекции. Да, можно сказать, что бар мы сделали на моде, но, на самом деле, это никак не связано. Мы сами себе тенденция. Я не люблю эти московские штучки, когда — для примера — кто-то решил стать арт-дилером или галеристом, и все начали играть в это. Да обкупись ты современным искусством, всё равно толку не будет. Ну да, есть бабки, по инерции будет какой-то процесс идти. А, простите, душа? Я ещё с журнала ОМ варился во все этой херне, тренды там, in-out, up-down, входит-выходит. Нет, не будет этого в «Солянке» — мы фиксируем всякую новую тенденцию — но у нас своя линия, своя мода и свои взгляды на мир.

— Думаешь, это чисто московские штучки?

Думаю, чисто российские, просто в Москве это наиболее ярко заметно. В столице столько неприятных моментов. Тут сам воздух портит людей, он тревожит твою душу. Не сказать что город, в котором мы живём, — прелестное явление.

— Ты любишь Москву?

Жить в другом месте я не могу и не хочу, я слишком прирос к ней, я москвич и всегда им буду. С другой стороны, мне, конечно, очень многое не нравится. В минуты, когда у меня мизантропическое настроение, мне хочется повесить всех градоначальников. Как пел Александр Яковлевич Розенбаум, я обожаю расстреливать город. Но это проходит — солнышко чуть-чуть выскочило, кто-то тебе улыбнулся на улице — и всё ОК. А иногда от города даже можно ловить свой кайф. Последний раз я кайфанул от Москвы, вот так, по-настоящему, это когда гулял в промежутке между 3-им и 8-ым мая, Москва была пустой, и даже улицы вроде Петровки превратились во что-то человеческое, без вечных заторов и постоянно запаренных, сдавшихся людей с лицами светло-серого оттенка. Я, как и всякий москвич, одновременно и люблю Москву, и терпеть её не могу.

фото: Алексей Калабин, Максим Емельянов