В рубрике «Что нового?» The Village говорит с людьми, которые лучше других знают, что происходит в разных сферах жизни города: в образовании, на рынке труда и недвижимости, в культуре и в личной жизни москвичей.

В этом выпуске Александра Шевелева встретилась с исследователями Московского института социально-культурных программ (МИСКП), который формально существует с 1957 года, но два года назад, после прихода Сергея Капкова в департамент культуры, был полностью реорганизован. Теперь это настоящая городская лаборатория, которая исследует, как москвичи относятся к своим районам, соседям, музеям и театрам, как проводят свободное время и куда без страха отпускают гулять своих детей.

 

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 1.

павел степанцов

Руководитель исследовательских проектов МИСКП, MA in Sociology (МВШСЭН/Manchester University), аспирант НИУ ВШЭ. Читает курс по социологии знания в МВШСЭН, руководит Центром социологических исследований РАНХиГС.

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 2.

наталия фишман

Заместитель директора МИСКП, советник руководителя Департамента культуры города Москвы. Училась в МГИМО и университете Гумбольдта. Работала координатором образовательной программы института «Стрелка», директором по развитию Еврейского музея и центра толерантности.

  

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 3.

алина богаткова

Заместитель директора МИСКП, выпускница МГИМО. Работала в РЭУ имени Г. В. Плеханова, заместителем директора в государственном Музее М. А. Булгакова.

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 4.

КИРИЛЛ Пузанов

Руководитель исследовательских проектов МИСКП, кандидат географических наук (МГУ), MA in Sociology (МВШСЭН/Manchester University). 

  

 

Об институте

— Для чего нужен ваш институт?

НАТАлия: Когда Сергей Александрович Капков возглавил департамент культуры, ему потребовались данные о Москве. Он хотел при принятии управленческих решений опираться не на чиновничий опыт или вкусовые пристрастия, а на объективные данные о работе учреждений, специфике различных городских территорий и реальных предпочтениях москвичей. Мы агрегируем и обрабатываем огромные объёмы информации, вырабатываем рекомендации для формирования культурной политики города, развития отдельных территорий и учреждений. Мы проводим исследования не только для департамента культуры, но и для музеев или учреждений, не всегда государственных.

— И как устроен институт?

АЛИНА: У нас небольшая команда, которая занимается исследованиями по социологии, социально-экономической географии, культурологии. С этого года у нас появились специалисты по коммуникации и дизайну. 

 

 

 

О социологии и географии

КИРИЛЛ: Мы проводим опросы, берём глубинные интервью, собираем фокус-группы, занимаемся этнографическими наблюдениями. Я отвечаю за географическую часть. Это картография, пространственный анализ, этнографические наблюдения. Например, когда мы готовили исследование для Дарвиновского музея, я составлял карты плотности потока посетителей и востребованности экспонатов. Я изучаю, как люди воспринимают пространство и как пространство влияет на их жизнь.

 

 

— Павел, а ваша работа чем отличается?

ПАВЕЛ: Если Кирилл — географ, изучает пространственное поведение и практики людей, то я — социолог. Сейчас я, возможно, скажу страшную вещь, но социология — она не про общество, а про то, как люди живут вместе. Социологов города интересует, как совместная жизнь встроена в городскую среду и как эта среда влияет на формы проживания людей. Поэтому в городских исследованиях, которыми мы занимаемся, нельзя отделять географию от социологии. 

Представьте, вы приходите на новую работу и в вашем ведомстве тысяча 
с лишним учреждений культуры

 

— Какие исследования вы уже закончили?

КИРИЛЛ: Наши первые проекты касались Москвы в целом. Нам надо было понять, какая ситуация в самых общих чертах сложилась в сфере культуры. Мы сделали два исследования: «Мониторинг культурной жизни» и «Культурный аудит и социальная картография». 

ПАВЕЛ: Таких масштабных городских исследований по культуре в Москве раньше не было.

— Что такое культурный аудит?

НАТАлия: Представьте, вы приходите на новую работу и в вашем ведомстве тысяча с лишним учреждений культуры. Все учреждения уникальны, но в процессе выясняется, что есть общие характерные проблемы или, точнее, группы проблем. Их нужно выявить, систематизировать и предложить способы их решения. Нам важно исходить из интересов москвичей, а чтобы это делать, нужно научиться выявлять их запрос. 

 

 

 

 О любознательных приезжих

— И что вы выяснили после этого первого аудита?

ПАВЕЛ: Один из самых интересных результатов — понимание того, как люди вовлекаются в культурную жизнь города. Вы знаете, чем определяется участие людей в культурной жизни? Числом знакомств. Чем у вас больше знакомых, тем вы с большей вероятностью куда-то пойдёте. 

— Ну понятно: чем общительнее человек, тем более вероятно, что он пойдёт на выставку или в кино.

ПАВЕЛ: Важно не общее число близких друзей и знакомых, а так называемые слабые связи. Вы скорее пойдёте в музей, парк или кафе с коллегой по работе, чем, допустим, с близким родственником. Чем больше у вас знакомых, с которыми вы общаетесь от случая к случаю, тем выше вероятность, что вы с ними будете встречаться и общаться в культурном пространстве города. С близкими друзьями люди чаще всего встречаются у себя дома или ходят к ним в гости. А вот ваши слабые связи обслуживает социокультурная среда.

 

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 5.

 

— Это характерно только для нашей страны?

НАТАлия: Я предполагаю, что это стандарт для мегаполисов, но мы не можем этого доказать: по другим городам у нас нет данных. В советское время функционировала система домов культуры и домов пионеров, люди там социализировались, и дичайшее одиночество в мегаполисе, знакомое жителям Москвы, не ощущалось. 

ПАВЕЛ: Причём активнее всего участвуют в культурной жизни люди, которые живут в Москве от одного до трёх лет, вне зависимости от их возраста.

КИРИЛЛ: За первые три года я нарабатываю стандартные маршруты, представление о «своём» городе.

ПАВЕЛ: Да, а ещё нарабатываются те самые слабые связи. Тому, кто только приехал, не с кем ходить в учреждения культуры. За год, два, три человек с головой погружается в культурную жизнь. Он участвует в ней в разы интенсивнее, чем коренные москвичи, которые всю жизнь здесь прожили. 

 

 

 

О доверии к ЦАО и недоверии к району

НАТАлия: Есть ещё один важный сюжет — доверие среде. 

ПАВЕЛ: Для города важно так называемое обобщённое доверие. Это доверие не к конкретному человеку, а к тому, кого в социологии называют «обобщённый другой». Это некоторый стереотипный персонаж, которого вы можете встретить в том или ином районе города. 

 

 

— Вы замеряли обобщённое доверие?

ПАВЕЛ: Да, и получили ряд интересных данных. Одна из наших любимых историй — о детских прогулках. Выяснилось, что москвичи в два раза охотнее отпустят ребёнка гулять в центр, чем по своему району.

НАТАлия: Парадокс в том, что в ЦАО преступлений, по статистике, больше. 

— Просто у ЦАО имидж хороший?

НАТАлия: Это не просто имидж, это то, как устроена среда. Когда ты идёшь по улице, где первые этажи — милые кафешки, ты более спокоен, даже если где-то рядом бегает карманник. А когда ты идёшь где-нибудь на границе с промзоной, даже если там никто не ходит, ты всё равно внутренне напрягаешься.

Когда ты идёшь
по улице
, где первые этажи — милые кафешки, ты более спокоен, даже если
где-то рядом бегает карманник

 

— Потому что ты знаешь, что кричи не кричи — тут ни души на километр.

ПАВЕЛ: Действительно, самый высокий уровень обобщённой тревожности, то есть недоверия территории — в спальных районах. Но реальный уровень преступности там самый низкий. Возможно, там просто меньше людей, туда приезжают только те, кто там живёт. А в центре — обратная ситуация. Тут риск столкнуться с серьёзным преступлением выше, потому что людей больше. Но при этом бывать в центре люди не боятся. Для нас этот сюжет важен, потому что доверие территории связано с досуговыми практиками. Чем вы больше доверяете территории, тем скорее вы туда поедете проводить досуг. Своим районам люди в принципе не особо доверяют и проводят там немного свободного времени, за исключением пространства своей квартиры.

КИРИЛЛ: По нашим замерам, самые активные потребители городского пространства (как правило, студенты) использует лишь 3 % территории города. При этом почти никто не осваивает свой район. Все маршруты — это перемещение от дома до ближайшей станции метро, то есть многообразный, интересный район схлопывается в линию от дома до транспорта. При этом избави бог, чтобы человек пошёл новым маршрутом, это всегда один и тот же путь, причём не обязательно самый эффективный. Это привычка: «эта дорога мне знакома, здесь меня не ударят по голове». Человек пробежал до метро, нырнул, вынырнул в центре, и вот здесь уже начинается жизнь, здесь можно гулять.

 

 

 

О нежелании быть москвичом

— Получается, москвичи не ассоциируют себя с районом, в котором живут.

ПАВЕЛ: У нас в опросе был такой вопрос «считаете ли вы себя москвичом?» — так половина респондентов, которые больше года живут в Москве, ответили, что не считают себя москвичами. 

Хорошо, когда присутствует идентичность: увеличивается шанс, что человек будет воспринимать территорию как свою, будет о ней заботиться, осваивать. Если я не присваиваю себе территорию, очень вероятно, что я от неё отгораживаюсь. Сложно ассоциировать себя с Москвой: это очень разнородная территория, на которую навешена куча стереотипов. Сказать «я — москвич» — значит спроецировать на себя всё, что ты думаешь о москвичах. А жители Москвы не всегда хорошо думают об обобщённом москвиче. 

— А что они думают?

ПАВЕЛ: У ФОМа, кажется, был такой опрос. Один из самых частых ответов: «Москва — это большой офис». Сложно ассоциировать себя с большим офисом.

 

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 6.

 

 

О соседях

— Это правда. Почему так происходит?

НАТАлия: Потому что среда в целом довольно агрессивна. И сейчас у нас есть ощущение, что ситуация начинает меняться. Появилось ощущение, что можно выйти и привести в порядок свою лестничную клетку, свой подъезд, свой парк.

— По своей лестничной клетке я этого пока не вижу.

НАТАлия: Не знаю, может, мне больше повезло? 

ПАВЕЛ: Около половины москвичей, по нашим данным, не знают своих соседей по лестничной клетке: не знают, как их зовут, и не общаются с ними. Четверть москвичей не знают соседей в лицо. 

 

 

 

О домоседах

— Получается, что позитивный имидж пока есть только у центра Москвы.

ПАВЕЛ: Центр стал главным местом отдыха горожан. Это было бы не так плохо, но если вы живёте на окраине и у вас есть свободное время, то вы не можете выйти из квартиры и в течение 10−15 минут получить доступ к культурным услугам. Даже не потому, что их нет. Напротив, часто есть! Просто в силу низкого доверия территории, низкого качества социальной среды вы не захотите проводить досуг в своём районе. А доехать до центра — долго, тяжело и иногда затратно. В итоге половина наших респондентов говорят, что предпочитают проводить свободное время дома. Именно поэтому один из основных приоритетов культурной политики — децентрализация. И в этом направлении уже есть успехи.

 

 

 

Где москвичи предпочитают проводить 
свободное время

 

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 7.

 

— В докладе «Археология периферии» приводятся данные, что где-то треть людей не выезжают в центр. Наверное, это было бы нестрашно, если бы 80 % учреждений культуры не находилось в центре.

ПАВЕЛ: Для Москвы это большая проблема, потому что создаётся группа, отчуждённая от культурной жизни. В первую очередь это пенсионеры — самая маломобильная группа в столице. Если до выхода на пенсию москвичи перемещаются достаточно активно, то после 55 у женщин и 60 у мужчин показатели мобильности резко падают. Перестав работать, вы больше не выбираетесь из своего района. Это справедливо, правда, в меньшей степени и для молодых матерей с детьми. 

 

 

 

Об идентичности районов

— У нас начинают появляться идентичности, образы районов?

 КИРИЛЛ: Территориальная идентичность — это когда я себя ассоциирую с территорией моего проживания, которую я считаю своей. 

Есть такое понятие — вернакулярные районы. Оно подразумевает, что за определённой территорией закреплён образ, стереотип, который жители района разделяют. При этом есть и внешний стереотип — то, как эта территория воспринимается извне. Проведя исследование, я понимаю, что Южное Бутово — это прекрасный район, безопасный и экологичный. Однако у меня в голове всё равно щёлкает совершенно обратный стереотип. 

 

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 8.

 

— Интересно, чем районы Москвы отличаются друг от друга.

НАТАлия: Например, в разных районах люди по-разному вовлечены в культурную жизнь своего района. Мы делали такую карту для исследования «Индекс развития городской среды Москвы». 

— На Соколе все участвуют в культурной жизни.

ПАВЕЛ: Самые вовлечённые — сталинский северо-запад, Таганка и окрестности. 

— Почему жители севера, Лианозова так вовлечены в жизнь своего района?

КИРИЛЛ: Я предполагаю, что им сложно доехать до центра. Та же история с Зеленоградом: здесь мало кафе, ресторанов, учреждений культуры, но в культурной жизни округа участвует большой процент населения. Это можно трактовать по-разному. Можно предположить, что существует спрос на культурные услуги и он опережает предложение. А можно сделать вывод, что из Зеленограда не так просто выехать и это вынужденная вовлеченность. Интересно, что в типичном случае при недостатке досуговой инфраструктуры и плохой транспортной ситуации люди просто не выходят из дома. Они выбирают диван. 

 

 

— А вот карта «слабых» связей.

КИРИЛЛ: Это про то, насколько люди общаются со своими соседями, это те связи, которые не перерастают в дружеские.

— Вот в Бирюлёве все, оказывается, дружат, а мы не знали. Как вы интерпретируете эти данные?

ПАВЕЛ: Это может быть связано с низкой транспортной доступностью. С другой стороны, высока доля слабых связей на новоприсоединённых, полудеревенских территориях. Плотное общение с соседями более характерно для маленьких посёлков, чем для городов. В больших городах вы будете скорее общаться не столько с соседями по необходимости, сколько с людьми, которые вам интересны, и с ними же будете проводить свободное время. 

Ни у кого нет таких данных по Москве,
как у нас

 

 

Запад и восток

— А вот карта обобщённого доверия, то есть насколько люди доверяют своей территории.

КИРИЛЛ: Насколько люди воспринимают территорию своего района безопасной.

— Ясенево здесь выделяется. Раменки, Хамовники.

КИРИЛЛ: Здесь довольно серьёзный раскол «запад-восток».

— То есть на западе Москвы люди больше доверяют своим районам, чем на востоке.

КИРИЛЛ: Да.

— Почему?

КИРИЛЛ: Исторически восток — это большие неосвоенные пространства (Лосиный Остров, Гольяново), промзоны (Печатники, Марьино, Текстильщики). Юг Москвы относительно недавно застроен (Бирюлёво, Чертаново, районы южнее Царицына). Карты можно интерпретировать по-разному. Нам они помогают зафиксировать особенности района. Понять, какие у него слабые и сильные стороны, что следует развивать.

 

Городские социологи о доверии к ЦАО, нежелании быть москвичом и районной идентичности. Изображение № 9.

 

 

О покупателях водки и виски

— Расскажите про исследование «Индекс развития городской среды». Что это за проект?

ПАВЕЛ: Мы инспектировали каждый район, чтобы понять, что там происходит и как там живут люди. У нас было два уровня измерений: статистический и социологический. Мы собирали из разных ведомств данные, а также опрашивали жителей района. По Москве мы проинтервьюировали 12,5 тысячи человек, по 120−150 человек из каждого района.

НАТАлия: Надо понимать, что 1 600 человек считаются репрезентативной выборкой по России, а у нас только по Москве 12,5 тысячи. Ни у кого нет таких данных по Москве, как у нас. 

— И что вы спрашивали?

ПАВЕЛ: Мы спрашивали про безопасность, удовлетворённость жилищными условиями, про школы, поликлиники, экологию, транспортную ситуацию, культурную жизнь в районе. Интересно, что по показателям общественных пространств ЦАО сильно просел. Это не значит, что их нет. Люди отвечали, что они им недоступны. Например, они не могут пойти погулять с детьми, потому что к ним в район приезжает весь город. Поэтому они не чувствуют эту территорию своей, она от них отчуждена. 

 

 

— А какие у вас были статистические параметры?

КИРИЛЛ: Мы собрали массу показателей по трём направлениям: официальная статистика из открытых источников, запросы в ведомства и геолокализованная статистика (Yandex, Google, Open Street Map). Например, мы теперь знаем, где больше всего покупают водку.

— И где?

КИРИЛЛ: Окраины, юго-восток. Но интереснее про проданный виски. Там хорошо выкристаллизовывается Кутузовский проспект. Но ещё там вылезают два района. Угадайте, какие.

— Шереметьево?

КИРИЛЛ: Да, окрестности Шереметьева и Внукова.

АЛИНА: Мы делали запросы в разные ведомства. Поразительная история: с некоторыми коллегами по Правительству Москвы было очень трудно, а вот более приветливых людей, чем на Петровке, 38, мы не встретили. 

 

 

 

О жизни на окраинах

— И что вы будете делать с этой информацией?

НАТАлия: Например, мы создаём для окружных управлений культуры портрет их района, чтобы они понимали, чего хотят люди, которые там живут.

— Какими ещё исследованиями вы занимаетесь сейчас?

НАТАлия: Мы провели конкурс на концепцию развития Музея Булгакова и, возможно, реализуем аналогичные проекты с другими учреждениями. Кроме того, мы начинаем исследование для культурного центра «Зеленоград», ещё занимаемся исследованиями про мигрантов. Есть ещё проекты, большие и амбициозные, о которых мы пока не хотим говорить публично.

 

 

 

Об изменениях в городе

— Так как вы исследователи, которые за эти два года хорошо изучили Москву, скажите, как, на ваш взгляд, меняется город.

КИРИЛЛ: Москва становится разной. Локальные сообщества, районные идентичности ещё в недавнем прошлом сознательно вымывались: «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес — Советский Союз». Сейчас появляются аналоги neighborhoods, соседских сообществ, образы территорий. Пока процесс в зачаточном состоянии, но в перспективе он сделает Москву более понятной, более домашней, более родной. 

 

 

ПАВЕЛ: Для меня более значимые изменения — те, которые происходят в центре. Москва выглядит как очень европейский город. Пока это не касается всех округов, но в центре становится комфортно жить. Скорее всего, скоро это распространится и за пределы Садового кольца.

АЛИНА: Меня очень радует то, что в государственных организациях, с которыми мы взаимодействуем, появляются люди, которым не всё равно. Госслужащие, бюджетные работники, которых воспринимают как людей безынициативных, неповоротливых, разрабатывают интересные городские проекты. Это вдохновляет.

Например, мы теперь знаем, где больше всего покупают водку

 

НАТАлия: Я бы сказала, что сегодня Москва — не для всех, Москва — для каждого.

Что такое городской праздник раньше? У меня он ассоциируется с ростовыми куклами, например. Такая понятная каждому метафора, и стар и млад, для любого уровня образования… Вопрос лишь в том, насколько мне с таким праздником хочется ассоциировать себя. А в последнее время всё становится очень разнообразно, да и качество в среднем повысилось. Хочешь пойти в буржуазный театр — пожалуйста; хочешь антрепризу — вуаля; поавангарднее? — нате вам «Гоголь-центр». У каждого москвича появляется выбор, каждый может найти что-то для себя и при этом жить со всеми остальными в одном городе.

 

Фотографии: Миша Федоров