6 мая исполнится пять лет с «Марша миллионов» на Болотной площади, который закончился массовым столкновением митингующих с полицией. Судебные разбирательства по «болотному делу» продолжаются до сих пор. Сейчас интерес общественности к ним угас, но тем не менее каждую годовщину активисты проводят акции, а кто-то до сих пор ходит на заседания — причем это не родственники подсудимых и не журналисты.

Прийти слушателем на судебное разбирательство по российскому закону может любой. Присутствовать можно на рассмотрении уголовных, административных и гражданских дел в различных судах — мировых, районных, городских, краевых и арбитражных. Исключение составляют только дела, касающиеся государственной или коммерческой тайны.

The Village поговорил с горожанами, которые этим правом пользуются, и узнал, чем им запомнились суды над Ходорковским, Pussy Riot и «болотниками», зачем они ходят на заседания по земельным спорам и на каком основании могут не пропустить слушателя в суд.

Текст

Андрей Яковлев

Текст

Кирилл Руков

Фотографии

Иван Анисимов

Полина Кибальчич

22 года, искусствовед

Посетила более 100 судебных заседаний



Я слежу за политическими новостями с детства и хорошо помню, как смотрела по телевизору репортажи об акциях протеста по делу Ходорковского. В школе я читала книги Зои Световой (журналист и правозащитник, автор книги «Признать невиновного виновным». — Прим. ред.) и Веры Васильевой (журналист, правозащитник, автор книг о судебных процессах по делу бывшего сотрудника ЮКОСа Алексея Пичугина. — Прим. ред.): тогда я поняла, что если ты не согласен с системой, то нужно идти в суд. Первый раз я пришла в суд весной 2012 года на процесс над Pussy Riot, но тогда никого не пустили внутрь, мы стояли на улице. А на свое первое заседание я попала осенью того же года, когда в Басманном суде продлевали арест Артему Савелову и Денису Луцкевичу по «болотному делу». Я была 6 мая на Болотной площади и видела всю несправедливость происходящего, поэтому решила поддержать ребят.

Судебные заседания редко начинаются вовремя, обычно они задерживаются минут на 40. Само заседание в среднем длится четыре часа, еще порой судья уходит на перерыв, который может растянуться часа на три. Я знаю нашу судебную систему, поэтому никогда не надеюсь на хороший исход. Хотя однажды на моих глазах в суде случилось чудо — на последнем заседании по делу активиста Даниила Константинова. Его задержали в марте 2012 года и судили за убийство. Дело было шито белыми нитками: у Даниила имелось алиби, и свидетели высказывались в его пользу, тем не менее Константинову грозило 10 лет лишения свободы по статье за убийство. Однако прямо во время приговора судья изменил статью на «Хулиганство». В итоге Константинова приговорили к трем годам колонии, сразу же амнистировали в честь юбилея Конституции и отпустили прямо в зале суда.

На одном из предыдущих заседаний по этому делу я впервые увидела подсудимого в стеклянной клетке. Обычные клетки сделаны из железных прутьев, а в стеклянных человек сидит как рыба в аквариуме, вынужден говорить через какие-то маленькие дырочки, и его очень плохо слышно. Такие клетки вообще незаконны с точки зрения Европейского суда. После того заседания я плакала все выходные.



Люди думают, что если по дороге в кафе или кинотеатр они не встретили ни одного полицейского, то режим не такой уж и полицейский, все хорошо

Многие приставы уже знают меня в лицо. Некоторые думают, что я хожу на заседания за деньги. Сейчас я знаю о судах все: каков порядок заседания, как правильно общаться с приставами, что можно приносить, а что нельзя. Например, если приставы увидят в сумке листовки или значки, то в суд не пустят. Однажды у меня в сумке нашли тупую иголку и не хотели пускать, при этом у меня были ножницы, которые при досмотре не заметили. Как-то в Мосгорсуде приставы сняли с мужчины футболку с надписью «Свободу Ильдару Дадину», и он ходил в здании суда с голым торсом. Если приставу не понравился внешний вид, ты не попадешь в зал.

Приставы часто применяют физическую силу, по окончании заседания буквально выталкивают людей из здания. В Басманном суде могут спустить человека с лестницы или выкинуть на улицу. У одного мужчины из-за этого случился инфаркт, его увезли на скорой помощи.

Система сама не поменяется, нужно менять государственный аппарат, ведь все держится на круговой поруке. Конечно, меня не раз охватывало чувство безнадеги, но я все равно продолжаю ходить на суды. В основном слежу за заседаниями по «болотному делу» — за четыре года посетила более 100. Последний раз я ходила в суд в феврале на рядовое заседание по делу Максима Панфилова. Поддержать Максима пришли родственники, а из людей, незнакомых с ним лично, была одна я — не пришли даже журналисты. Хотя в начале «болотного процесса» на рядовые заседания приходило по десять добровольцев.

Люди не хотят пускать горе в свою жизнь. Они думают, что если по дороге в кафе или кинотеатр они не встретили ни одного полицейского, то режим не такой уж и полицейский, все хорошо. Но на самом деле все плохо, и я понимаю это именно в судах.

Родственники подсудимых говорят, что присутствие добровольцев им сильно помогает, поэтому продолжаю ходить на заседания. Своим приходом в суд я показываю системе, что общество знает о происходящем в стране беспределе.

Елена Захарова

68 лет, концертмейстер

Посетила более 70 заседаний



Свои первые слушания я помню очень хорошо. Это был 2013 год, Никулинский суд, зал был битком. Привезли восемь человек — среди них Луцкевич, Барабанов и Кривов (осужденные по «болотному делу». — Прим. ред.). Процесс вела стеклоглазая судья Никишина. Неожиданно Кривов, который на тот момент держал голодовку уже около сорока дней, обмяк и сполз на скамейку без сознания. Адвокат Макаров тут же вызвал врачей. Они быстро примчались, но судья отказалась их пустить — врачи уехали. Кривов не приходил в себя, тогда Макаров снова вызвал скорую. Никишина приказала приставам запереть двери. Медики не поняли, что происходит, и начали стучать. Ситуация накалялась: у нас на глазах человек умирает, а мы ничего не можем сделать. Половина зала вскочила, люди подняли крик, приставы из толпы выхватили меня и еще несколько человек и вытащили нас за двери, одного мужчину столкнули с лестницы. Мне никогда в жизни не было так страшно, как тогда. Конечно, после этого я посетила все заседания по «болотному делу» — до приговора.

Я повидала разных адвокатов и защитников. Есть те, которые митингуют, есть те, которые устраивают театр одного актера. Мой последний защитник — эдакий сдержанный лорд: он считает, что нужно методично проходить первый суд, потом подавать апелляцию и после направлять жалобу в ЕСПЧ. Меня задерживали 14 раз, чаще всего вменяли статью 19.3 («Неповиновение законному распоряжению сотрудника полиции». — Прим. ред.), но надолго в отделении не оставляли. В основном я попадала за пикеты против войны с Украиной, которые мы устраивали с Ильдаром Дадиным и другими. Несколько раз попадала под провокации SERB (радикальная организация «Русское освободительное движение». — Прим. ред.), они даже обливали меня черной краской.

Некоторые люди не могут позволить себе заниматься акционизмом. Например, потому, что однажды они уже потеряли работу стараниями центра «Э», у кого-то маленькие дети, а у кого-то уже достаточно административок, и поэтому в следующий раз им грозит уголовная статья. Вот такие люди и начинают ходить на суды. А мой муж, например, ходит только на большие митинги, где безопасно. Акционизм он не одобряет.

Я думаю, что большинство силовиков — из числа тех, кто неважно учился в школе и оказался в полицейском колледже, им не читали книги, может, их даже били дома. В склонности этих людей к насилию и властолюбию я вижу только комплексы. Тот же полицейский Гаврилов, «дежурный потерпевший» (омоновец Евгений Гаврилов оказался дважды пострадавшим на протестах: на митингах 26 марта в 2016 году и мае 2012-го. — Прим. ред.), — он ведь покалеченный мальчик. Я бы с удовольствием с ним поговорила, не читая нотации. Он не виноват, что меня воспитали в хорошей семье, а таких, как он, — нет. Я постоянно общаюсь с полицейскими — и на акциях, и в судах. Однажды я спросила у майора в автозаке: «Что вы будете делать, если вас заставят стрелять по митингующим? Ведь поправки в закон это разрешили». Он ответил: «Мне через два года на пенсию — надеюсь, уйду раньше, чем такой приказ отдадут».

Верхушка органов должна быть люстрирована, как и судьи: это искореженные личности. Когда судья Кавешников выносил приговор Ване Непомнящих (был приговорен к двум с половиной годам лишения свободы по «болотному делу». — Прим. ред.), я стояла в зале и смотрела судье в глаза, мысленно задавая вопрос: «Что у тебя в голове происходит, когда ты сажаешь совершенно невинного человека?» А в январе этого года Кавешникова назначили судить меня по административке. Я пришла на заседание в футболке с портретом Непомнящих, а еще вставила его фотографию в обложку паспорта. Передала Кавешникову прямо из рук в руки — на его лице не дрогнул ни один мускул.

Обвинителем по делу Непомнящих был прокурор Амирхан Костоев, сын Иссы Костоева, поймавшего Чикатило. Амирхан во время процесса казался чутким и предупредительным, он то и дело спрашивал, не дует ли нам и не приоткрыть ли окно. Потом этот же человек запросил для Ивана три с половиной года. После приговора он задержался в коридоре. Из зала потянулись слушатели, кто-то плакал. Прокурор Костоев заглядывал в глаза каждому проходящему мимо него и изучал реакцию, пока поток людей не иссяк. Какой ад должен быть в душе у человека, если он способен на такое? Это такая глубина деформации личности, осознать которую я не могу.

Судебные слушания для меня — не досуг, а противная необходимость. Это дико скучно. Я всегда засыпаю под монотонный юридический бубнеж. Последнее время «координирую» обвиняемых, сидя в коридоре. После митинга 26 марта слушания в Тверском суде назначали почти каждый день, толпами приходили прекрасные молодые ребята. Большинство до фильма Навального и о коррупции-то ничего не слышали. Они первый раз пришли в суд по повестке, совершенно ничего не понимали, единицы — с адвокатами. Я ловила их у дверей, спрашивала: «Вы по 26-му, есть ли адвокат и какая статья?» — и предлагала им адвокатов.

Я думаю, что «болотное дело» еще покажется нам игрой. Сейчас где-то сидит целый взвод оперативников, который просматривает все видеозаписи с акции 26 марта и готовит материалы для новых уголовных дел.

Ян Кателевский

36 лет, плотник

Посетил около 50 заседаний



Я заканчивал раменское ПТУ по специальности «плотник-столяр». Потом открыл с компаньоном свою фирму, но посмотрел на откаты, заказчиков с Рублевки и ушел работать по найму, обычным плотником — лишь бы только не видеть эти рожи. У меня хорошие руки и инструменты, я ремонтирую дорогие квартиры. Однажды укладывал паркет чиновнику из РЖД, на Садовой-Самотечной, и молча спрашивал его: «Откуда у тебя, скотина, эти деньги?»

Чаще всего я хожу на слушания по дорожным ситуациям и наркотикам. В основном — в Раменский районный суд. Мы с женой заходим туда даже просто скоротать время. Вот кинотеатр, а на соседней улице — суд, и там реальная жизнь, реальные переживания, а не игра актеров. Часто попадаю на земельные конфликты, мошеннические схемы с квартирами.

Обычно на судах в области слушателей вообще нет, самые жуткие вещи происходят в полной тишине. Я видел, как в Раменский суд «паровозиком» завели людей в наручниках. Мне стало интересно — было похоже на серьезное дело. Но двери зала закрыли на ключ прямо перед моим носом, как только задержанные вошли. Хотя суды по мере пресечения не могут быть закрытыми в принципе. Через какое-то время к родственникам у суда вышел человек: оказалось, у всех четырех дела были разные, их просто «оприходовали по-быстрому».

Я объездил половину Московской области вместе с активистами «Движения» (общественный проект гражданских активистов. — Прим. ред.), познакомился с огромным числом людей. Мы научились быстро координироваться, чтобы на следующий день собирать толпы даже по незначительным делам. Благодаря тому, что мы битком забиваем залы слушателями, судьи начинают бояться.

Одно из первых заседаний против меня было из-за дорожного штрафа в 300 рублей. Полицейский тогда сделал много ошибок в протоколе, и я решил из-за этого судиться. После слушания председатель суда позвала меня в судейскую каморку «поговорить». Там предлагала мне принять наказание, мол, «ты же знаешь сам, что нарушил, зачем тебе это?». На втором слушании протокол заменили на подделку. Причем даже по ней я все равно оказывался невиновен.



Вот кинотеатр, а на соседней улице — суд, и там реальная жизнь, реальные переживания, а не игра актеров

Приговор по моему самому громкому процессу, о неповиновении полиции, обжаловать не удалось, хотя у меня была 13-часовая диктофонная запись из кабинета судьи Голышевой. На диктофонной записи хорошо слышно, что начальник полиции разговаривает по телефону с судьей Голышевой на мордовском языке, она детально объясняет сотрудникам, как нужно фальсифицировать дело. В городе Раменском сформировалась целая группировка полицейских, судей, их заместителей — уроженцев Мордовии. Однако запись просто не приобщили к делу. Нам удалось далеко зайти с этой записью, даже Путин оказался в курсе (по этому делу Дмитрий Песков заявил, что Кремль «обратил внимание на сообщения». — Прим. ред.). Мы уже послали жалобу в ЕСПЧ. Впрочем, Голышева осталась на своем месте, ее методы не изменились. Только на сайте Раменского суда теперь нет никакой информации о делах, которые она ведет.

Правозащиты в области тоже не существует. Когда я искал толкового адвоката, оказалось, что знаю больше, чем они. Юристы работают в небольших областных городах только потому, что знакомы с судьями и знают, как им «занести». Тот, кто сидит в кресле судьи, может делать с человеком все что захочет, несмотря на закон. И я хочу донести это знание до людей, которые думают, что им не могут подбросить наркотики и «если судят — значит, есть за что».  В приговоре существует классическая формулировка: «Нет оснований не доверять полицейскому». Есть основания не доверять полицейскому, и я показываю какие.

Одно время я поставил себе задачу вывести на чистую воду судью Фагину, потому что заключенные написали мне о том, как их обманули. Сценарий типичный: наркотики подбрасывали в сумку, отпечатков на них нет, генетических следов нет, свидетелей — тоже. Дальше — торги. Если задержанный не хочет давать взятку полицейскому, его дело направляют в суд, где ставка уже гораздо выше. Если он не хочет нести деньги судье, его дело рассматривают «в особом порядке», будто человек признал вину. Из ниоткуда появляется бумага, и осужденный уже из тюрьмы пытается доказать, что он не ставил под ней подписи. Мы подтвердили пять таких случаев за полтора года.

Я всегда вижу, когда судья знает о невиновности судимого по административным делам, но ему спущена рекомендация по приговору, и он ищет «доказательства» прямо во время процесса. Судья может искать аккуратные подходы, притворяться тебе другом, даже чаю предложить после заседания. Если судье не хватает формулировок — он ищет новых свидетелей.

Способ навести порядок здесь только один: выборность судей и выборность начальников полиции. Они должны знать, что если накосячат — на следующий год их просто не переизберут. А сейчас все знают, сколько стоит должность судьи, и он сам знает, кому потом должен принести монету.

Карина Старостина

52 года, библиотекарь

Посетила более 40 заседаний



Всю жизнь я проработала в детской библиотеке имени братьев Гримм. Начальство всегда было в курсе, что я занимаюсь политическим активизмом, и запретило разговоры о политике в мою смену. Тем не менее меня не трогали — я была ценным сотрудником, известным в библиотечных кругах. Сейчас я перехожу на другую работу, и что будет там — я не знаю. На всякий случай я сменила фамилию в соцсетях.

Первый раз пошла на слушания по «болотнику» Мише Косенко в Замоскворецкий суд 8 октября 2013 года — его тогда признали невменяемым. Я человек трусливый, но тут совпали обстоятельства: рано освободилась с работы, а еще меня интересовала психиатрия. Тогда в зал меня не пустили, и в итоге я простояла с группой поддержки во дворе.

Я очень не люблю заседания. Мне тяжело быть в зале. На судах нет ничего интересного, четыре часа может выступать полицейский, который с трудом складывает буквы в слова. Но у меня есть простая мотивация: ребята по «болотному делу» сидели за всех нас. Поэтому тот, кто из нас в состоянии, — должен ходить на эти суды. Я хожу только к тем, чьи идеи мне понятны. На суды националистов — Белова-Поткина, например — ходят многие либералы. Но сама я туда не пойду.

Приговор суда часто написан заранее, шаблон уже готов. При этом прогнозировать исход дела невозможно, что бы ни происходило вокруг, как бы ни были хороши адвокаты. На процессах открывается много чудовищного и странного. Того же Альберта Гончарова, формально — гражданина Белоруссии, сейчас засунули в спецприемник для иностранцев. Для судьи оказалось не важно, что он живет в Москве уже 15 лет, что у него здесь жена и дочь — граждане России. По какой-то базе у него нашли незаконные пересечения границы, хотя в паспорте все штампы проставлены. В протоколе упоминается допрос со следователем, которого на самом деле вообще не было.

Я никогда не рискую, стараюсь не попасть в автозак. Меня задерживали четыре раза, но никогда не составляли протокол. Чаще всего это случалось из-за дежурств на мосту Немцова.

Семье не нравится, что я хожу на суды. Я армянка, москвичка в четвертом поколении. У нас многие сели в 1936 году, из пяти человек домой вернулась только бабушка. В советское время она стала известной троцкисткой. Мама выросла аполитичной. Она считает, что я занимаюсь чем-то вредным, боится за меня. Моя собственная дочь относится к активизму почти так же. Но я все равно никогда не агитировала родственников — люди должны приходить к этому сами.

Наталия Мавлевич

66 лет, переводчик

Посетила более 20 заседаний



До 1987 года я жила во внутренней эмиграции, это было время моего пассивного сопротивления системе. В 90-е, когда наступили новые времена, я осознала, что могу сделать жизнь здесь лучше: эта страна — моя, этот город — мой. Однако с приходом к власти Путина свободы стало меньше, и оказалось, что многим она и не нужна. Это было горькое открытие, но я не замкнулась в себе, не втянулась улиткой в свою раковину.

В первый раз я поехала в суд, когда рассматривалось дело Ходорковского и Лебедева. Заседание проходило в Басманном суде, никого не пускали внутрь, и толпа протестующих стояла на улице. Во время первого процесса ЮКОСа у меня были сомнения в виновности подсудимых, но с началом второго они полностью отпали. Процесс походил на театральную постановку Кафки или Ионеско — он был откровенно абсурдным.

Главное судебное разбирательство последних лет — это, конечно, «болотное дело». Мне запомнилось одно из заседаний по потерпевшему омоновцу Герману Литвинову, которому якобы порезали палец. У Литвинова по ходу процесса менялось отношение к происходящему: по сути, от него зависели судьбы 12 человек, и в итоге Литвинов сказал, что не считает себя пострадавшим, и согласился сменить свой статус на свидетельский. Я потом ехала с ним в лифте и сказала какую-то патетическую глупость про честность, на что он ответил: «Да, честный человек, а где я теперь работать буду?» Не знаю, как сложилась его дальнейшая судьба.

Я хожу в суд, чтобы смотреть людям, работающим там, в глаза. У некоторых на лбу написано «гестапо», а есть судьи, которые ведут себя вежливо и соблюдают все формальные процедуры. Судья Хамовнического суда Данилкин, который рассматривал второе дело Ходорковского и Лебедева, был как раз таким. Данилкин — культурный, воспитанный человек, в обычной жизни я могла бы вести с ним разговоры о литературе. Он не может не понимать абсурдности своих поступков, но все равно их совершает. Я до последнего момента верила, что он не вынесет обвинительный приговор. После того случая у меня не осталось никаких иллюзий насчет российского суда.

Обычно на суды ходят одни и те же 20 человек, которые участвуют шестого числа каждого месяца в пикетах и дежурят на мосту Немцова. Их мало, им приходится трудно, поэтому мне грустно, что некоторые считают их городскими сумасшедшими.

Раньше политический беспредел в стране можно было сравнить с дорогой, на которой попадаются осколки стекла: наступишь на них — больно, теперь же мы словно идем по наждачной бумаге — боль стала тупой и привычной. Политических судов стало так много, что если я буду ходить на все, то не смогу ходить на работу. Последний раз я была в суде несколько лет назад, на одном из слушаний «болотного дела». Но я все равно слежу за процессами — и еще не раз приду в суд.

Редакция благодарит Фонд "Виктория - искусство быть сов­ре­мен­ным" и музей истории ГУЛАГа за помощь в организации съёмки в пространстве инсталляции Джуди Радул «Всемирный суд. Репетиция»