В рассказе «Операция Burning Bush» из сборника «Ананасная вода для прекрасной дамы» главного героя Семёна Левитана погружают в камеру, предварительно дав выпить «квасок», на специально оборудованной базе войск связи. Там он и достигает состояния божественного просветления, достаточного для того, чтобы работать голосом Бога для американского президента Джорджа Буша. Я, конечно, ни на что такое не рассчитывала, но идея провести час в абсолютной тишине и темноте в центре Москвы, в соляном растворе, который держит тебя так плотно и бережно, что в теле расслабляются даже те мышцы, о существовании которых ты не подозревал, мне нравилась.

У Пелевина эта камера была секретным изделием ВПК и выглядела как серая цистерна с люком на торце. В центре йоги «Прана», куда мы напросились на сеанс, флоат-камера занимает половину небольшой комнаты, в которой расположена душевая кабинка и умывальник с различными приспособлениями для снятия косметики. Сказать по правде, она выглядит как большой холодильник или капсула горизонтального солярия с квадратной дверцей. Наиль, директор первого в России флоат-центра «Эмбрио», шутит: «Вы всегда можете открыть дверь! Если вы пытаетесь её открыть, но она не открывается, значит это не дверь». Мне не смешно. Внутри — чернота, соляной раствор, кнопка включения-выключения лампочки и встреча с собой.

 

  

Я не ждала откровений, явлений святых отцов или собственного юзерпика, как это случилось
с Артемием Лебедевым. 

  

 

Наиль, как Баба-яга, которая показывает ребёнку, как ему сподручнее садиться на печную лопату, инструктирует, как залезать в эту штуку: «Раздеваешься, залезаешь в воду, поворачиваешься спиной, садишься, центрируешься и медленно ложишься. Только не делай резких движений и не брызгай себе в лицо!» Флоат-камера — это 25 сантиметров очень плотной воды с раствором магниевой английской соли, нагретой до температуры поверхности кожи. Стенки камеры — это четыре звукоизоляционных слоя, которые не пропускают ни звуки, ни запахи, ни свет. Пока мы фотографируем, вода попадает мне на губы, и на вкус это отвратительно горькая жидкость.

Тихо, как в танке: Александра Шевелева о камере сенсорной депривации. Изображение № 1.

Когда все ушли, я сняла купальник: чтобы по-настоящему ощутить себя эмбрионом, необходим полный контакт воды и кожи — залезла в камеру и закрыла дверцу изнутри. Легла в солёную воду на спину и закрыла глаза. Вода держит меня на весу. Становится тепло, тихо и черным-черно. Я опускаю локти и легко касаюсь ими дна: «Не утону». Вчера я спала всего несколько часов и вот сейчас, здесь, наконец, отдохну по-человечески, как измотанный японец в капсульном отеле. Я не ждала откровений, явлений святых отцов или собственного юзерпика, как это случилось в камере с Артемием Лебедевым. Я слушала себя, перемалывала мысли и размышляла обо всех тех делах, которые уже окружили камеру и сейчас, молча и нетерпеливо, стоят за дверью и ждут, когда же я выйду.

Мне стало одиноко. Все ушли и оставили меня. А я лежу здесь, как носок, забытый в стиральной машине. И нет мне покоя и пары. Вдруг моё полуукаченное сознание спохватывается и начинает бояться: чёрные стены, чёрная дверь, а вдруг я отсюда больше никогда не вылезу? Что делать? Надо бежать? Звать на помощь? Выпустите меня? Ау? Дыхание начинает замедляться, и я чувствую звук собственного пульса в ушах, а потом и стук сердца. Как будто я лежу в поезде, который несёт меня в чёрную бездну Ярославского направления. Я физически чувствую, как все процессы в моём теле начинают замедляться, ещё чуть-чуть, и я засну. Но, как в сказке про Хаврошечку, заснули только два глаза, а какой-то третий так и остался наблюдать за происходящим — за тем, как приходят сны. Но никто не пришёл.

 

  

Нет, я не Путин. Я — князь Болконский, подбитый и лежащий на поле Аустерлица

  

 

Ничего не происходит. Время замедляется, а потом и вовсе перестаёт быть. Моё тело растворяется в соли, от него остаются только деревянные платяные плечики, пара твёрдых шейных позвонков и межбровное напряжение прошлых печалей и обид. Становится скучно. Наиль рассказал, что такие же флоат-камеры стоят у первых лиц государства и в клинике «Газпрома». Лежу и представляю себя Владимиром Владимировичем: «Как же они все надоели: Маккартни опять пишет, Сирия, НАТО, скоро выборы на Украине, иранский атом, Женева-2, еще этот придурок яйца прибил, ну что за народ».

А потом все эти заботы начинают покидать моё тело, растворяются, как сахар, вода становится ещё более плотной и выталкивает меня навстречу космосу и вечности. И там ничего нет: ни россиян, ни Асада, ни Кудрина, ни Олимпиады. Мне, Владимиру Владимировичу, это нравится. И я улыбаюсь. Кажется, будто я купаюсь ночью голышом в море, когда совсем темно и линия водораздела между чёрным звёздным небом и морской гладью, которую ты раздвигаешь руками, исчезает. И под твоими руками уже не вода, а тягучая космическая плазма, которая отливает звёздным блеском. Нет, я не Путин. Я — князь Болконский, подбитый и лежащий на поле Аустерлица под неизмеримо высоким, бесконечным небом. Или нет. Я — Пьер Безухов, который, смеясь, вглядывается вглубь играющих звёзд и шепчет: «И всё это моё, и всё это во мне, и всё это я! И всё это они поймали и посадили в балаган, загороженный досками».

Тихо, как в танке: Александра Шевелева о камере сенсорной депривации. Изображение № 6.

Наконец начинает чуть слышно, где-то вдалеке, за пределами моей новой, расширенной Вселенной играть музыка. Это означает, что час моего заточения прошёл и сеанс закончился. На меня накатывает эйфория. Мне кажется, что я лечу в воздухе — губы танцуют в улыбке, чувствительность заострена на кончиках пальцев. Возвращаться очень непросто, тело тяжёлое, как после шавасаны, позы трупа. Я медленно-медленно собираю свою голову по кусочкам, выхожу из камеры и встаю под душ. Потом смотрю в зеркало и вижу там другого человека — с огромными чёрными глазами и незнакомым лицом. Наиль говорил, что женщины после флоатинга становятся красивее, потому что начинают принимать себя. Ноги подкашиваются, голова отключена. Ничего из окружающего мира не может обратить на себя моё внимание. Губы совершенно не пригодны для речевой деятельности. Ничего не важно.

Я еду по делам в университет и забегаю в университетскую столовую. Сажусь за столик. Смотрю на сухой пакетик чая в чашке, на тарелку. Медленно осознаю: я не взяла вилку и нож, забыла налить кипяток в чашку. Я звоню новостному спикеру и забываю, что хочу у неё спросить, в задумчивости кладу себе в этот момент кусочек рыбы в рот и слушаю, как она говорит: «Так что вы хотели?» — «Вы знаете… Сейчас... Так вот я тут. Да».

Приезжаю домой поздно, уставшей, захожу на кухню и начинаю мыть посуду. Смотрю на красно-белый куб кухни и вспоминаю все свои любовные печали, вспоминаю расставание годовой давности. Сажусь на пол и начинаю реветь, жалея себя, и ничего не может меня остановить. Я плачу, и слёзы капают на пол, я собираю их краем футболки и плачу опять. Когда я прихожу в себя, вспоминаю, что это вообще-то мне совсем не свойственно — вот так, на ровном месте сесть на пол и начать плакать в будний день на кухне. Я звоню Наилю и спрашиваю: «Это нормально или это у меня что-то личное?» Он говорит, что такое бывает. Что с чем-то я встретилась важным и болезненным в себе. Наверное, так и есть.

  

Тихо, как в танке: Александра Шевелева о камере сенсорной депривации. Изображение № 10.

Наиль Гареев

директор флоат-центра «Эмбрио»

Флоатинг в 50-х годах изобрёл американский нейрофизиолог Джон Лилли, который изучал сознание дельфинов и экспериментировал с ЛСД. Тогда он получил заказ от правительства США проверить, действительно ли наше сознание функционирует по принципу реактивного, то есть всегда отвечает на сигнал извне. Второе — их интересовала способность человека концентрироваться в условиях монотонии — это важно для некоторых 

профессий, например для военных, которые сутками следят за радарами. Согласно этой гипотезе, в условиях полного отсутствия внешнего стимула должна наступить кома. Оказалось, что всё совсем не так. В СССР тоже были похожие технологии подготовки космонавтов, но о них мало что известно. Флоатинг бурно развивался в Нью Эйдж, до 80-х годов. Потом началась социальная паранойя вокруг СПИДа, когда люди боялись посещать общественные ванные и сауны. Из-за этого в США обанкротились многие сауны, джакузи, флоат-центры. Сейчас вторая волна развития флоатинга. Наверное, Лондон — его столица, там более 60 центров.

В 2007 году я заинтересовался технологиями сенсорной депривации, узнал о них на лекциях по психофизиологии. Но в России ничего подобного не было. Я нашёл флоат-центр в Литве, съездил туда, занырнул и пережил очень сильный опыт. Конечно, были какие-то люди из России, которые покупали себе до этого флоат-камеры в частном порядке, но мы сделали первый в России центр, куда может прийти любой человек. Для России это очень актуально: высокий уровень стресса и социальной агрессии, люди, десятилетиями ориентированные на соответствие внешним обстоятельствам. Сейчас у нас два центра в Москве, начали собственное производство флоат-камер в Подмосковье по купленной в Сингапуре технологии. Цена должна снизиться до 1 миллиона рублей.

 

  

 здесь мама оказывается в том же положении, что и ребёнок

  

 

К нам приходят люди, которые ищут возможности расслабиться, те, кого интересуют самопознание, а также беременные женщины, потому что на поздних сроках беременности у многих сильно болит спина и сложно найти комфортное положение. А здесь мама оказывается в том же положении, что и ребёнок, слышит, как стучит его сердце, входит с ним во взаимодействие. Первые лица нашего государства держат у себя дома и в разных загородных резиденциях флоат-камеры и активно ими пользуются, о чём мы можем судить, потому что проводим сервисное обслуживание. Они также есть в клинике «Газпрома». Многие ставят себе на дачу, в основном на Рублёво-Успенском шоссе или на Новой Риге. Я думаю, человек тридцать уже поставили.

  

 

Виктор Пелевин
«Операция Burning Bush»:

«В тёмной и чуть душной камере не было никакой разницы, закрыты глаза или открыты, потому что видели они одно и то же — густопсовую черноту. Вскоре я совсем переставал чувствовать своё тело и вспоминал о нём только тогда, когда оно, медленно дрейфуя, натыкалось на один из бортов. Но постепенно прекращались и эти редкие толчки, и вокруг не оставалось ничего, кроме предвечной тьмы. В общем, всё становилось точь-в-точь как до сотворения Земли — вот только Дух Божий не носился над водою».

 

 Фотографии: Лиза Азарова