Столица немало повидала на своём веку. Как москвичи в XX веке переживали войны, продовольственный кризис, снос исторических зданий и повышение цен на банные услуги? По материалам проекта «Прожито» The Village составил подборку дневниковых записей о Москве разных лет, а также поговорил с создателем сайта Мишей Мельниченко о дневниковом буме и цифровом «Народном архиве».


Миша Мельниченко

создатель проекта «Прожито»

Моё увлечение дневниками — сухое и прагматичное. По профессии я историк, и чем быстрее я могу найти в тексте нужную для меня информацию, тем продуктивнее будет моя работа. Идея проекта «Прожито» возникла, когда я сам писал антологию советских анекдотов и несколько лет прорабатывал сотни дневников и воспоминаний в надежде найти в них какой-нибудь сушёный политический анекдот 1920-х годов. Тогда мне захотелось сделать удобный поисковик по таким текстам, чтобы сократить количество часов, которые исследователям приходится тратить на работу с источниками.

Но на деле вышло, что 95 % пользователей «Прожито» — это люди, которые не пользуются нашей поисковой системой, а просто пришли почитать дневники для души. От художественной литературы в последнее время многие откровенно подустали, и если хочется чего-то человеческого, остаётся два варианта — воспоминания и дневники. В основе воспоминаний всегда лежит концептуальная личная история. Человек уже проговорил себе всю свою жизнь, уложил в какую-то схему и потом садится писать книгу. А в дневниках — хотя в них тоже на деле довольно высок уровень искажения — автор делает записи почти сразу или спустя несколько дней. Поэтому мне кажется, что дневники — это жанр, искренность которого выше, чем у всех других жанров литературы (если вообще можно говорить об искренности таких текстов, потому что, конечно, все врут).

Сегодня в нашей базе около трёхсот дневников. У «Прожито» есть несколько десятков волонтёров, которые занимаются оцифровкой уже изданных дневников и расшифровкой рукописных текстов, которые мы находим и копируем. В будущем мне хотелось бы, чтобы каждый человек, найдя у себя дневник, к примеру, прабабушки, сразу бы думал о том, чтобы послать его нам, а дальше этот текст публиковался бы силами саморегулирующегося, сравнимого с википедийным, волонтёрского сообщества. В 1990-е годы существовал совершенно замечательный «Народный архив», который занимался поиском и хранением документов обычных людей. По материалам из этого архива были написаны многие книги об истории советской повседневности. Но, к сожалению, когда прекратилось финансирование, архив закрылся. Одна из целей проекта «Прожито» — стать цифровым «Народным архивом».


Какой была жизнь Москвы в XX веке

Георгий Аммосов, студент-юрист

15 (28) ноября 1900 года

Утром за чаем и тотчас после чаю я всегда читаю газету «Курьер», которую получаю. Иной раз очень интересные попадаются сообщения. Вот, например, описан инцидент с Горьким в фойе Художественного театра. Горький вместе с Чеховым пил чай. На них, как на зверей или на диковинку, глазела масса зевак. Горькому, очевидно, это надоело, и он обратился к обступившим их с маленькой речью, в которой высказал, что он не «Венера Медицинская», не «балерина» и не «утопленник», чтобы на него пялить глаза и не давать проходу. Речь публике, очевидно, пришлась не по вкусу, и она покрыла слова автора «Челкаша» криком: «Браво, браво… бис!» По замечанию автора статьи в «Курьере», в данном случае выразилась эстетическая сторона души москвича: ты гений, так дай же поцеловать твою ручку, а не даёшь, так в зубы тебе, в зубы подлецу.

Татьяна Найдёнова, дочь мануфактур-советника А. А. Найдёнова
и внучка Г. И. Хлудова, крупного фабриканта, одного из основателей текстильной промышленности в России

1 (14) октября 1905 года

Вчера я совершенно случайно попала на похороны Баумана, убитого во время манифестаций. Мы сидели на крыше хлудовского дома в тупике. Грандиозное зрелище, поразительный порядок, громадная толпа (говорят, до 100 000 человек). Красный гроб, масса красных флагов и венков, пение революционных песен — что-то для Москвы небывалое. Впрочем, не могу сказать, что это произвело на меня громадное впечатление, — я не люблю толпы и манифестации. К сожалению, всё это не кончилось благополучно: казаки стреляли в народ, когда молодёжь возвращалась с похорон. Есть убитые и раненые.

Мы с мамой ехали поздно вечером от Лукутиных, как раз мимо университета, там всюду был народ. Стояли кучками отвратительные черносотенцы. Когда мы проезжали мимо Тверской с Красной площади, то видели, как по Тверской шла монархическая манифестация — мало народа, все пьяные, вразброд пели, валяли национальные флаги по грязи. Это произвело на меня отвратительное впечатление. Какая разница с тем, что я видела днём!..

12 (25) декабря 1905 года

Ужасно, опять всю ночь стреляли у Красных ворот, а может быть, и ещё где-нибудь. Оказывается, представитель монархической партии князь Щербатов, главным образом, советовал принять крайние меры. Я не могу сочувствовать и революции, это страшное насилие.

Папа вдруг говорит такую вещь: «Вот в Петербурге 9 января гораздо скорее всё подавили». Но неужели он не видит, что это следствие того, а также не замечает разницы. Не будь 9 января, может быть, не было бы и этих ужасов, по крайней мере так скоро. Большинство не сочувствует забастовке, простой народ относится прямо-таки враждебно, но нельзя также сочувствовать этим расстрелам, которые происходят у нас теперь. Столько раненых, а я ничего не могу для них сделать. Для чего гибнет весь этот народ? Ужасно!

Сейчас бьют из пушек где-то очень близко. Боже мой, когда всё это кончится?! Ведь это всё русские люди, и их же бьют свои русские. Помешаться можно. Я не знаю, что хорошо, что плохо, ничего не могу разобрать. А солнце светит, погода такая чудная, дети в саду катаются на санках с горы, все смеются, забываешься — и вдруг выстрел.

Николай Щапов, доктор технических наук, профессор

10 (23) января 1915 года

В Техническом училище объявлен призыв 1915 года — 888 человек, а в училище около 2,5 тысяч. Завтракал там — дёшево: котлета 16 копеек, кофе — 6. Слухи, что в армии не хватает патронов, снарядов, оружия; борются штыками. Но готовят к весне большое наступление.

Будто бы в воскресенье была на Тверской манифестация за мир. Это новость — ни от кого не слыхал разговоров о своевременности мира. Был только какой-то слух о подозрительных сношениях с немцами Петрограда (это, вероятно, о связях императрицы с её родными).

У знакомых Крашенинниковых на войне два сына. Один был ранен, пролежал в окопах с трупами пять суток, обморозился. Теперь поправляется в Москве, ещё очень слаб, но его уже опять шлют на фронт. Особые комиссии проверяют все лазареты и жестоко требуют быстрой выписки. Будто бы много пленных немцев помёрзло в поездках.

Никита Окунев, служащий пароходства

16 (29) января 1917 года

Сегодня исполняется войне 900 дней. И сегодня все читают воззвание Вильгельма, которое грозит затянуть войну ещё на несколько сотен дней.

Обывательские стенания: грибы — 5 рублей 20 копеек за фунт, масло подсолнечное — 10 рублей за пуд, сахар — 28 копеек за фунт, масло русское — 2 рубля 80 копеек за фунт, сливочное — 3 рубля 40 копеек за фунт, сметана — 1 рубль за фунт, молоко — 30 копеек за бутылку, говядина русская — 75 копеек за фунт, колбаса — 2–3 рубля за фунт, уголь — 11 рублей за куль, дрова — по 45 рублей за сажень.

А вот что делалось в Москве на Новый год: в ресторанах нарасхват требовали вина и водок, платя за них от 50 до 100 рублей за бутылку. Один популярный «весёлый уголок» наторговал в новогоднюю ночь на 38 000 рублей. Платили в ресторанах за кусок мяса филея на пять персон 80 рублей, за стерлядь на восемь человек — 180 рублей. Извозчикам-лихачам платили за поездку «за город», то есть в Яр или в Стрельну, одиночным от 50 до 75 рублей, парным от 100 до 150 рублей. В общем, газеты считают, что на встречу Нового года москвичи истратили по ресторанам не менее 1 миллиона рублей!

Юрий Готье, историк,
директор Румянцевского музея в 1898–1930 годах

28 октября (10 ноября) 1917 года

Вчера с 12 часов ночи началась стрельба. Правительственные войска состоят из добровольцев, юнкеров (их в Москве несколько тысяч) и даже студентов и гимназистов. Солдаты главным образом занимают караулы в постоянных местах и в наименее ответственных местах; этим ограничивается деятельность солдат, верных правительству.

Утром взяли Кремль; сейчас сражаются около генерал-губернаторского дома и в местности между Столешниковым, Петровкой, Охотным и Тверской и, кроме того, на окраинах. Впечатления сильно напоминают декабрь 1905 года. Выходил я два раза — один раз утром купить газеты и в Мёртвый переулок за молоком; потом провожал Нинку в приют; в это время на Пречистенке и в переулках слышны были отдельные выстрелы; жуткого чувства не было; был скорее задор пойти и посмотреть что-нибудь похожее на бой. Ночью предстоит два часа дежурить в подъезде. В 6 часов весь дом был осмотрен патрулём из двух офицеров и трёх студентов; они уверяют, что наш жид Славин — большевик.

Никита Окунев, служащий пароходства

28 марта 1920 года

30 марта начинается «банная неделя», и по сему поводу Московская чрезвычайная санитарная комиссия предлагает всем москвичам бесплатно помыться в бане, где каждому будет выдан кусок мыла. То-то будет хвост! Я вот на днях ходил не бесплатно в баню и заплатил за вход 125 рублей да банщику 120 рублей, а мыло, конечно, было своё. Теперь вообще гигиена тоже кусается. Последняя стрижка и брижка в плохонькой парикмахерской стала мне в 135 рублей, причём от всякой парфюмерии пришлось отказаться, а то бы насчитали рублей 300. Впрочем, удивлю ли я такими ценами на всё про всё своих читателей?

9 ноября 1920 года

В жизни, в газетах, в учреждениях и вообще в Москве — стало страшно скучно. Многие только и мечтают о том, чтобы что-нибудь случилось. Вроде барышни Островского: «Хоть бы пожар!» На многих улицах идёт разрушение старых каменных домов, и это немного развлекает скучающих москвичей. Стоят целыми толпами против какой-нибудь стены, подготовленной к падению, и спрашивают друг друга: «Отчего же всё только ломают, рушат, портят и находят для этого потребное количество рабочей силы? А когда же будут строить, чинить и так далее?»

Иван Шитц, историк

8 января 1930 года

Рождество большевикам удалось-таки сорвать совершенно, по крайней мере — внешне. Разрушение церквей, занятие их под картошку, превращение в клубы, снятие колоколов, изгнание из квартир священников, лишение их возможности покупать хлеб даже по повышенным ценам, давление на служащих («подписка» о закрытии церквей), вовлечение детей (дети приглашались в анкетах указывать, ходят ли они в церковь, и если ходят — добровольно или по принуждению родителей; дети приглашались приносить в школу иконы для публичного сожжения) — все эти приёмы завершились введением «непрерывки» и «пятидневки», чем сбито самое понятие о празднике и уничтожена возможность общения людей.

Наконец, по невежеству увидя в ёлке религиозный институт, запретили продажу и устройство ёлок. А так как торговля вся почти насильственно сосредоточена в советской кооперации, устроили так, что к праздникам лавки были пусты, нельзя было достать ни пряников, ни сладостей, ни закусок, ни вина.

И вот, надо было видеть русскую толпу людей, ходивших по магазинам и порою довольно открыто возмущавшихся этим намеренным игнорированием интересов граждан. Тут-то и стало видно, что только насилие ничего не поделает. Внешнее торжество полное — ну а внутри? Для вящего торжества вчера, в день Рождества, утром можно было видеть, как на Страстном монастыре молотком сколачивали какие-то остатки церковного облика колокольни; нынче втянули туда огромную решётку, вероятно для каких-либо озорных надписей или рекламы.

Александр Гладков, драматург и киносценарист

6 мая 1937 года

Утром звонит Лёва и просит обязательно зайти на Большой Знаменский. Лёва взволнован — на днях арестован Валя Португалов, его близкий товарищ, мой хороший знакомый: неудачливый актёр, начинающий поэт, ученик Багрицкого. Причины ареста, конечно, неизвестны: вероятно — какой-нибудь трёп. Лёва довольно спокоен, то есть волнуется, хотя и не слишком. Арестовывали же Ивана П., и никого из товарищей это не задело. Да и Гриша Меклер тоже. И всё-таки неприятно. Валька неврастеник и сгоряча может что-нибудь нагородить.

Еду на стадион «Сталинец» на первый в сезоне матч «Динамо» — «Сталинец» в довольно скверном настроении.

8 августа 1937 года

Нет, это не чума. Чума — это всеобщее бедствие, одевающее город в траур. Это налетевшая беда, которая косит, не разбирая. Это как бомбёжка Герники: несчастье, катастрофа. Но это несчастье не притворяется счастьем, во время него не играют беспрерывно марши и песни Дунаевского и не твердят, что жить стало веселее. Наша чума — это наглое враньё одних, лицемерие других, нежелание заглядывать в пропасть третьих; это страх, смешанный с надеждой («авось, пронесёт»), это тревога, маскирующаяся в беспечность, это бессонницы до рассвета, но это ещё — тут угадывается точный и подлый расчёт — гибель одних уравновешивается орденами других, это стоны избиваемых сапогами тюремщиков в камерах с железными козырьками на окнах и беспримерное возвеличивание иных: звания, награды, новые квартиры, фото в половину газетной полосы.

Самое страшное этой чумы — то, что она происходит на фоне чудесного московского лета, — ездят на дачи, покупают арбузы, любуются цветами, гоняются за книжными новинками, модными пластинками, откладывают на книжку деньги на мебель в новую квартиру и только мимоходом, вполголоса, говорят о тех, кто исчез в прошлую или позапрошлую ночь. Большей частью это кажется бессмысленным. Гибнут хорошие люди, иногда нехорошие, но тоже не шпионы и диверсанты. Кто-то делает себе на этом карьеру. Юдин и Ставский такие же карьеристы, как и погубленные ими Авербах и Киршон.

Серафим Фролов, художник

22 июня 1941 года

ВОЙНА.

В 12 часов дня Молотов объявил о германском нападении. Я трясся, когда слушал это. Какой дьявол этот Гитлер! Сукин сын! Надо ему задать жару!

Мамаша заплакала. Настроение у всех жаркое, патриотическое. Ходили по улице, встречали других. И так целый день. Собирается экстренное комсомольское собрание, где нас расставляют по магазинам, чтобы вылавливать «запасителей». В магазине у Курского вокзала в гастрономе мы были не долго: ничего такого не замечали. Да и очереди улеглись к вечеру. В Москве объявлено военное положение, и работа сразу же задвигалась.

Владимир Порцевский, студент-физик

23 июня 1941 года

Послушал сводку — немцы не продвинулись далеко — и поехал в Сокольнический военкомат. В сквере на Стромынке — зенитные орудия, накрытые брезентом и зелёными сетками, красноармейцы лежат на траве. Трудно добраться даже до двери военкомата: явились по повесткам, без повесток, добровольно. Пропускают только первых, вторым — ждать, добровольцам — подавать заявления по месту прописки. Меня тоже послали по месту прописки. Говорю там: «Поставьте на учёт, хотя я и временно прописан». Милиционер отвечает: «Это дело очень серьёзное, нужно запросить».

Радио всё шумит раздражающе: песни и марши советских композиторов — взбеситься можно. Очередей в сберкассах не стало: выдают не более 200 рублей в месяц по одной сберкнижке, а облигации не покупают.

Мариэтта Шагинян, писательница

24 июля 1941 года

После трёхдневной бомбёжки Москвы и угрозы газовой войны люди утром и днём как ни в чём не бывало оживают, выходят, покупают в магазинах. Но опыт очень больших страшных вещей учит, что есть предел, за которым уже перестаёшь чувствовать страх.

Москвичи ведут себя прекрасно, только отдыхать не дают немцы (трое суток без сна, ночью — в бомбоубежище, где у нас повернуться негде). Утром — авральная работа по уборке дома, днём — писание статей, хозяйство. Мы с Линой видели, как упала зажигательная бомба в нашем дворе — овальная, розовая, покатилась, как слеза. Тут же и затушили её во дворе, но от десятка других загорелся деревянный соседний дом и сгорел.

Страшно и мрачно кончается день, в ожидании тревоги сидим в каком-то одеревенелом безделье, так как для работы уже сумеречно. Немцы изматывают население Москвы частыми налётами.

Николай Иванов, лейтенант

19 марта 1942 года

Выехал 14 марта — приехал 16 марта. Заносы задержали. Москва встретила меня неприветливо. Есть нечего. Я слыл в части за обжору, однако в настоящий момент привык и не чувствую щемящего голода. А съел бы целого барана. В главном управлении начальника артиллерии, не дав мне как следует пожрать, сейчас же направили в некий посёлок Долгопрудная. Я задержался в Москве до 19 марта.

Был в филиале ГАБТ (18 марта) на балете «Лебединое озеро». Так себе. Музыка неплохая. Интересное явление: по окончании первого действия народ вдруг (более или менее прилично одетый) как вскочит и сломя голову помчался к выходу. Я прежде удивился: неужели на вешалку? Оказывается — в буфет. Нужно сказать, что я не москвич, однако, применив бендеровские уловки, сумел достать и слопать восемь бутербродов. После, познакомившись с одной девочкой, в душе благодарил бога: хорошо, что это знакомство совершилось после бутербродов, а не до. Иначе пришлось бы делиться.

19 марта в 11:00 прибыл в Долгопрудную. Здесь продовольственная проблема чувствуется со всей остротой. Начсостав — все народ здоровый. И чего только их пылкое воображение не представляет из всех виданных и пробованных кушаний в прошлом. Но реальность в 600 грамм хлеба и непитательный приварок за сутки разбивает в пух и прах все их воображения.

Сергей Юров, инженер

9 мая 1945 года

Вниз к Театральной площади прошла группа молодёжи, человек 40–50. Они что-то кричали, пели и аплодировали проходившим мимо офицерам. Перейдя на другую сторону, мы увидели забавное зрелище. Оборванная деревенская девчонка лет 14 в зипуне, подпоясанном верёвкой, в лаптях и с каким-то мешком через плечо вела на верёвке совершенно дохлую корову с торчащей шерстью и мешком сена на спине. Сзади шёл мужичонка без бороды, с усами и лохмами волос, торчащими из-под измызганного картуза. Он непрерывно подхлёстывал корову коротеньким кнутом. Одет он был так же, как и девчонка. Вся эта процессия невозмутимо продвигалась вперёд, не обращая ни малейшего внимания на происходящее вокруг. Какая-то машина английского посольства почти наехала на корову, шофёр добродушно улыбался, а девчонка и корова даже не обернулись.

У гостиницы «Москва» народ не умещался на тротуарах и занимал почти всю улицу. Машины неслись как сумасшедшие, и ежеминутно можно было ожидать несчастный случай. На Красной площади также было много народу. Толпа школьников (или студентов) схватила какого-то младшего лейтенанта и качала его. Потом двинулась к Манежной площади, распевая «Если завтра война». На Манежной народ, вопреки всяким правилам уличного движения, двигался во все стороны.

У американского посольства толпа в полторы-две тысячи человек запрудила улицу, почти совершенно нарушив движение. Американцы, распахнув настежь окна, щёлкали «лейками» и смотрели в бинокли. Некоторые сидели в окнах, свесив ноги на улицу. В нижнем этаже они выбрались на постамент здания, а наша молодежь взбиралась на каменный парапетик у тротуара и пыталась удержаться на нём вопреки натиску толпы. Эта несложная забава вызывала взрывы хохота с той и с другой стороны. Какой-то американский офицер, по типу ходовой парень, отчаянно размахивал руками, кричал и вызывал крики «ура!» у близстоящих юношей и девушек. Группа наших мальчишек лет 12–14 забралась к стенам здания и, стоя рядом с группой американцев, приветствовала толпу, церемонно поднимая свои бескозырные кепчонки.

На следующий день одна приятельница рассказывала мне, что молодой американец, основательно выпивший, связав свой носовой платок в узел, бросил его в толпу. Он посылал воздушные поцелуи и, выпив принесённую ему рюмочку, стал целовать подошедшую к нему американку, показывая жестами, что так он хотел бы поцеловать всех, стоящих внизу.

Ромэн Назиров, литературовед

13 марта 1953 года

Да, Сталин умер.

В Москве что-то страшное делалось в эти дни. Я видел фото в «Правде»: москвичи идут по улице Горького в Колонный зал Дома Союзов. Улица вся залита морем голов, в перспективе — головы людей, всё головы. Говорят, очередь растянулась на 15 километров. В Москву приезжали из окрестных колхозов, из Ленинграда и других городов. Сталин лежал в мундире генералиссимуса, руки почти прямо лежали на теле; лицо у него совершенно спокойное; «как будто спал и только что проснулся, но не хочет открывать глаза». Некоторым даже чудилась улыбка на его губах.

Сейчас весна, лазурное небо, капель, как хрустальные колокольчики, солнце — этакая бессмысленная животная радость пробуждения природы! И Сталина нет — он не живёт, не дышит, не улыбается весне.

15 декабря 1962 года

Два часа назад на слякотной и тёмной московской улочке ко мне подошёл пожилой нетвёрдый человек: «Товарищ дорогой, дайте одну копеечку денежек!» — «У меня только пять копеек осталось». — «Извините, пожалуйста». Странный всё-таки народ в столице. Чуть подальше, на освещённом углу улицы, группа подростков стояла перед розово-оштукатуренной стеной дома и состязалась в плевании на стену: кто выше плюнет. Мне вспомнился анекдот: «Джон Мит, чемпион по плевкам». — «Рабинович, любитель».

Пьяный старик-рабочий в автобусе ругал студентов: «Вы на наших костях учитесь...» Московский народ злой, колючий, острый. Много леваков, которые ругают всё и вся, не предлагая никакой положительной программы. Нелюбовь к иностранцам. Экстремизм в эстетике — демонстративное восхваление абстрактной живописи, Кандинского, Бюффе (впрочем, его не очень знают), Миро, Клее. Целый культ Сальвадора Дали, которого я терпеть не могу. Люблю Пикассо, а здешние эстеты говорят о нём с презрением. Не схожусь во взглядах с москвичами.

Лев Левицкий, литературовед

28 октября 1978 года

Чтобы купить что-то к обеду, вынужден был смотаться за продуктами. В магазинах толпы. Ни к чему не подступишься. Скользнув взглядом по очереди, видишь, что большую часть её составляют иногородние. Избалованные относительным достатком, москвичи в ярости. Только и слышишь шипение: понаехали чёрт знает откуда, житья от них нету. Я гнева этого не разделяю. Живущие вне Москвы ничем не хуже нас, москвичей, и вряд ли сыщется философ, который сумел бы объяснить, почему харчиться они должны хуже, чем мы.

Ходят слухи, что нас, членов Союза писателей, прикрепят к магазинам в районах, где живём, и еженедельно будут снабжать продуктовыми заказами. Значит, снова рационирование, как это не раз бывало на протяжении советской истории. Если это не слух, верный признак, что даже наверху не ждут общего улучшения. Ничего не скажешь, самое время лупить в фанфары.

Анатолий Черняев, помощник М. С. Горбачёва
по международным делам

19 июля 1980 года

Сегодня открывается Олимпиада. Выдали мне карту с фото на длинной цепочке в ложу гостей. Но на одно лицо. Пришлось доставать билеты на любимые виды спорта — плавание, лёгкую атлетику, волейбол.

Из-за того что столько нервов и суеты вокруг этой Олимпиады, появилось ощущение выхолощенности мероприятия ещё до того, как оно началось. И то, что для советского народа это «потёмкинская деревня», и то, что Москва действительно превращена в большое гетто (как пишут западники), и то, что всё сверхзаорганизовано. Даже МОК не сумел потеснить нашу бюрократию с самых почётных мест на трибунах.

А в наших «высших» сферах Олимпиада лишний раз высветила, что всё в основном подчинено ублажению одного человека — и чтоб поменьше его беспокоить.

29 июля 1980 года

Умер Володя Высоцкий. Бард нашего времени. Ночью, не просыпаясь. Познакомился я с ним в 1966–67 годах, помню, в гостях, на Пушкинской улице, в одной маленькой старинной квартирке. Поразило меня тогда умение таланта проникнуть в душу другого, моего поколения, схватить суть не своего времени.

Похороны превратились в массовый траур города — в разгар Олимпиады. Очередь прощаться стояла с ночи от театра на Таганке к мосту, вдоль набережной до гостиницы «Россия». Везли его на Ваганьковское кладбище сквозь толпу. Порядком руководил сам генерал Трушин — главный милиционер столицы, благо что в Москве сейчас 34 тысячи милиционеров со всех концов Союза.

Секретарь Краснопресненского райкома Бугаев встречал у кладбища во главе десятитысячной толпы. Телеграммы соболезнования прислали Гришин и Андропов. А в газетах только «Вечерняя Москва» и «Советская культура» дали «рамочку». Один интеллигентный старик из толпы сказал: «Как Маяковского в 1930 году». И, пожалуй, точно. Диссидент не диссидент, талант, но не всеми признан. Кое-кто «там» вообще считает его «не нашим». Хотя все слушают, восторгаются, плачут. В толпе у кладбища десятки, если не сотни магнитофонов: Высоцкого провожали под его песни.

Татьяна Юрьева, музейный и телевизионный сотрудник

11 ноября 1982 года

Только что позвонила мама. По радио передали — вчера умер Брежнев. Что будет с нашей многострадальной державой? Кто встанет у руля? Куда поведёт этот икс страну? Опять в пропасть? Вот почему отменили обещанный концерт в честь милиции, концерт, которого все так ждали. Весной пронёсся слух о его смерти. Помню, как всех залихорадило от этого сообщения. А теперь жизнь за стенами дома продолжается. Гремя сдаваемыми бутылками, идут себе люди.

Весь день играет музыка. Пока сказали, что похоронят на Красной площади. Я думаю, что раньше субботы-воскресенья этого не случится. Откуда-то поползли слухи о том, что он покончил жизнь самоубийством. Не верю. Он и так дышал на ладан. Комиссию по организации похорон возглавил Андропов, бывший шеф КГБ. Не он ли прыгнет наверх? У него зловещая внешность, почти как у Берии.

Николай Работнов, физик-ядерщик, публицист

14 марта 1986 года

К приближающемуся «серебряному» юбилею полёта Гагарина в «Правде» снимок (публикуется впервые) — Гагарин с женой на приёме в Кремле. Совершенно очевидно, что в правой руке каждый из них держит по бокалу, но бокалов… нету, заретушированы. Борются с пьянством и алкоголизмом, так борются.

Валерий Золотухин, актёр

19 августа 1991 года

Вот и я дожил до окаянных дней. В Москве танки. Власть у военной хунты. Горбачёв в Форосе заперт на даче. Ельцин призывает ко всеобщей, бессрочной забастовке, квалифицируя комитет как уголовников. Пока только хочется плакать. Чёрт меня дёрнул утром машину сдать, будь она неладна. Я думаю, не только двигатель — машину я не получу или получу осколки. Ельцина они арестуют, а вместе с ним и Бумбараша. Господи, спаси и сохрани!

23 августа 1991 года

Всё переживаю со стыдом своё отсутствие на баррикадах в ночь с 20-го на 21-е. Несколько раз я выходил из дома, спускался в переход, читал листовки, развешанные чьей-то дерзкой рукой, и в общем знал, что делается и что надо делать… И не поехал… дождь, лень, страх… без меня обойдутся. Мальчишки-рокеры, хулиганы оказались смелее, полезнее, честнее в сущности.

Татьяна Юрьева, музейный и телевизионный сотрудник

20 февраля 1992 года

Съездила и привезла домой американскую помощь, которую выдают на Останкинском хладокомбинате. Преувеличенно вежливые служащие, попросив у меня паспорт и сделав с него ксерокопию, выдали мне посылку под номером 1502 (код 101), которая заполнена разной колбасой. Серёжа упрятал всё в холодильник до худших времён.

23 февраля 1992 года

Сегодня в День защитника Отечества на Тверской была потасовка ОМОНа с коммунистами, которых было от 5 до 10 тысяч! Опять бесновался Жириновский, опять портреты Сталина и Ленина, опять оскорбительные плакаты в адрес Ельцина.

Лев Левицкий, литературовед

22 июля 1996 года

Вчера мы вчетвером — Витя, его Лида, Эрик и я — гуляли по городу. Мы с Эриком на правах москвичей показывали питерским друзьям, что переменилось в последние годы в нашей Белокаменной. День для этого мы выбрали самый неудачный. То и дело принимался идти дождь, и мы бегом добирались до подземных переходов и метро, где пережидали небесную мокрядь.

Стараниями Лужкова сделано немало. В основном по части воскрешения православных святынь. Иверская, Храм Спасителя, Казанская. Учитывая разноконфессиональную природу нашего государства и весомую долю в нём мусульман, власти повторяют ошибку своих советских предшественников. Все равны, но некоторые более равны. Потом будут хвататься за голову, рвать на себе одежды, лить слёзы.

По телевизору по несколько раз на дню гонят рекламу, на которой перед нами предстаёт ящик, на каковом начертано: строительство христианского храма. К нему подходит мужчина средних лет и старушка, чьи руки сталкиваются у прорези в этот ящик. Мужчина галантно уступает дорогу старушке, которая первой опускает купюру, а потом то же самое проделывает мужчина. И голос диктора торжественно вещает: «Есть то, что нас объединяет». На самом же деле всё обстоит с точностью до наоборот. Отдавая предпочтение одной конфессии и тем самым отодвигая другие, государственные мужи не объединяют, а разъединяют людей. Почему нам так любы крайности? Или сносим храмы, уничтожаем священнослужителей, преследуем верующих, или возносим патриарха, ставя его рядом с главой государства. Религия должна быть частным делом каждого, а не принудительно-коллективным исповеданием.

Продемонстрировали мы бездарный памятник Жукову, изготовленный скульптором Клыковым. Достаточно сравнить коня Паоло Трубецкого с конём, на котором восседает Жуков, чтобы наглядно увидеть, чем настоящий художник отличается от бездарного ремесленника. Чего стоит один только лошадиный хвост морковкой.

Москва, особенно её центр, в последнее пятилетие заметно изменилась. Одни дома прошли капитальный ремонт, другие покрашены заново, третьи встали на место снесённых халуп, да и улицы стали понаряднее. Правда, улучшение коснулось малой части города. Но лиха беда начало. Москва и до этого была хороша. Не стремлением походить на своих европейских сестёр, а хороша по-своему, сочетанием истории и современности, Востока и Запада. То, что пуристы от архитектуры склонны считать эклектикой, сочетанием несочетаемого, делает её уникальной по урбанистической стилистике. Если обновление будет шагать нормальной современной походкой, Москва лет через десять станет одним из самых замечательных городов мира.

Обложка: Настя Григорьева