У меня есть подруга Маша. В целом она прекрасна: у неё огромные глаза, вьющиеся волосы, заливистый смех, с ней почти никогда не бывает скучно и прочее-прочее-прочее. Но есть у Маши одна черта, которая всякий раз пугает меня: когда она разговаривает, она так близко подходит к тебе, что возникает ощущение как на приёме у офтальмолога — вместо того чтобы слушать её, ты невольно вынужден изучать дно её глаз и подробности её лица. Не то чтобы это по-настоящему раздражает — есть вещи куда более неприятные в повседневной жизни, — но это всегда создаёт у меня ощущение нарушения личного пространства, от этого становится неуютно и хочется побыстрее убежать.

В Москве, в принципе, это ощущение возникает более чем постоянно: когда спускаешься в метро, где ряды пингвинов ритмично стекают по ступеням эскалатора, сардины набиваются в бочку автобуса, люди обижаются, когда ты не подходишь к телефону посреди ночи, — в общем, это более-менее проявляется во всех сферах публичной жизни. Между тем, по моему мнению, именно отсутствие личного угла, места, пространства и, главное, уважения к этому окружающих — чуть ли не самая главная проблема в нашей жизни.

На протяжении огромного куска нашей истории с самого детства граждане страны росли в мире коллективной собственности — в коммунальных квартирах, общежитиях. Я рос в квартире, где мы жили в одной комнате с мамой, всё детство я засыпал под звук сначала печатной машинки, позже первого компьютера, своя комната появилась у меня только после смерти бабушки, лет в шестнадцать, если не позже. Отчасти поэтому я почти никогда не приглашаю друзей в свою новую квартиру: я хочу иметь свой угол, в котором будут только те, кого я хочу видеть прямо сейчас, место, куда я могу пропасть из города, жизнь в котором никогда не останавливается.

 

Я загородил тебе экран — ничего, потерпишь.
Я тебе звоню ночью — ну ничего, видишь,
ты же проснулся.

 

С самого детства все вокруг говорили: учись делиться, не жалей своих вещей. Коля хочет твою машинку — ну так отдай её ему, а то что ты хочешь, чтобы он подумал? Что ты жмот? Советская система не предполагала никакого личного пространства, все должны были быть увлечены строительством светлого будущего, всё работало на эту цель.

Только недавно я заметил, что в большинстве европейских вагонов метро сиденья сделаны как купе — люди сидят в обособленных ячейках, хотя так вроде бы в поезд влезет чуть меньше сардин. Наши же вагоны придуманы так, чтобы влезло как можно больше людей, и весь путь ты вольно или невольно разглядываешь лица сидящих напротив, а над тобой нависают ещё с десяток человек. Маленькая, но очень показательная деталь.

Я, конечно, не говорю, что делиться плохо, но мне кажется, сам акт, сам поступок пойти и поделиться с кем-то может быть значимым только тогда, когда ты осознанно отдаёшь что-то своё, когда ты в полной мере осознаёшь, что делаешь сейчас. А без уважения к тому, что есть у тебя, в этом нет никакого смысла: пришло и ушло.

Наши родители не привязывались к вещам, потому что знали, что всё можно отобрать и поделить, из квартиры тебя могут выселить, с земли выгнать, а сам ты пустое место, об которое и ноги вытереть не жалко. В итоге во времена, которые теперь называют диким капитализмом, это приняло крайне извращённые формы — часть людей принялась воздвигать заборы, тонировать машины, всячески отделяться от мира, постоянно посягающего на твою собственность, а другая продолжила считать, что всё нужно отнять, поделить и раздать, лучше всего им и их друзьям.

И по сей день мы существуем в абсолютно извращённой системе координат: с одной стороны, мы хотим как можно быстрее оградиться от враждебного мира, сесть желательно в бронированный танк, поставить на входе во все клубы знакомого фейсконтрольщика, пускать только знакомых, да и тех лучше бы тоже слегка проредить. С другой — мы сами часто относимся по-хамски к пространству окружающих. Я загородил тебе экран — ничего, потерпишь. Я тебе звоню ночью — ну ничего, видишь, ты же проснулся. Коля сказал, что ему неудобно, если я со всей семьёй приеду к нему на дачу на выходных, — вот сука, козёл, я всегда знал, что он никого, кроме себя, не любит. Ты выключаешь рабочий день в пятницу вечером и включаешь в понедельник — вот дура, и как с тобой теперь работать. И моё самое любимое: сколько тебе лет? Двадцать восемь? Ну ничего, я в твоём возрасте вообще не вякал и жил вдесятером в однокомнатной квартире, значит и ты сможешь.

 

Как сказал мне один таксист, зачем я буду хорошо работать, если всё равно все деньги заберут.

 

Мы часто не уважаем собственное пространство, время, свои вещи, работу, которую никогда не считаем своей — как сказал мне один таксист, зачем я буду хорошо работать, если всё равно все деньги заберут, а я получу только маленькую часть. Так работают более-менее все: почти невозможно по-настоящему вкладываться во что-то, когда нет ощущения, что это твоё, неприкосновенное, охраняемое и уважаемое остальными. Чужое для нас тоже не является, таким образом, чем-то недоступным — мы легко считаем чужие деньги, решаем за других, что им удобно, нас не особенно расстраивает, когда у кого-то что-то забирают: значит было что забрать, значит слишком жирно жил.

Недавно мои знакомые приобрели дом в Италии. По привычке первым делом они начали возводить забор — нормальный такой глухой трёхметровый забор. С вензелями. К ним пришли и объяснили, что в этой стране так делать не принято. Никому в голову не придёт заходить на вашу территорию, но звери должны иметь возможность ходить привычными тропами. А забор, пускай и с вензелями, испортит вид из окна ваших соседей. Парадоксально, но, кажется, именно так и должно быть: чтобы научиться делиться, сосуществовать с людьми в нормальном, здоровом и открытом обществе, нужно для начала научиться уважительно относиться к себе, своим вещам, своему пространству и его неприкосновенности, ну а только потом двигаться дальше. И объяснять это надо с самого детства, потому что потом, кажется, уже слишком поздно.