4 июля, понедельник
Москва
Войти

О чем нам говорит спор вокруг текста про музей «Зоя» Спросили антропологов, культуролога и сотрудника музея ГУЛАГа

О чем нам говорит спор вокруг текста про музей «Зоя»

Дискуссия вокруг текста о музее «Зоя» не утихает до сих пор. Поводов поспорить оказалось много: текст The Village — это заказуха (и чья)? Или, стоп, а что, если все это сатира на музей или, может, метаирония? А может ли место, посвященное трагедии, быть не трагичным, а светлым и светским? Можно ли фотографироваться на мемориалах? А как же фотографии на кладбищах и селфи в Аушвице? Где проходят границы допустимого в разговоре о военном времени, можно ли тут о чем-то спорить сегодня? Каким должен быть этот нарратив и почему в России еще нет языка для разговора о народной травме? Спросили антропологов, культуролога, музейного проектировщика и сотрудника Музея ГУЛАГа.


Татьяна Ефремова

Культуролог, специалист по гендеру в советской и постсоветской культуре, докторант Нью-Йоркского университета

Чтобы быть поистине современным в подаче сложной темы памяти войны, важно не только использовать новые технологии и современный дизайн, но и работать с современными исследованиями

Смерть — явление, которое непросто концептуализировать. Практики, помогающие людям справиться с идеей конечности нашей жизни, часто характеризуются определенными культурными и историческими различиями. Например, многие американские кладбища XIX века напоминают скорее парки: они изначально были организованы как места для спокойного отдыха и единения с природой, которое помогает медитативному, созерцательному восприятию действительности и смерти — как неотъемлемой ее части. Порой оставаясь действующими, исторические кладбища и сейчас привлекают туристов и любителей так называемого «грэйвинга» (от англ. grave — «могила», хобби, которое предполагает фотосъемку и эстетизирование старинной кладбищенской архитектуры). Внутри американского культурного контекста посещение исторического кладбища может быть видом досуга: например, в этом году на Хеллоуин на бруклинском кладбище Гринвуд можно было увидеть арт-проект, посвященный Дню Всех Святых, выложить его фото в инстаграм, а потом выпить кофе в кафе неподалеку.

Можно ли представить такое внутри современного российского культурного контекста? Ритуалы, помогающие нам справляться с конечностью, укоренены в православной традиции и выглядят иначе. Отчасти поэтому представить человека на роликах в парке мемориала Зои Космодемьянской кажется кощунством.

Однако острая общественная реакция на материал о музее «Зоя» объясняется не только особенностью видения смерти внутри конкретного культурного контекста. В случае, когда речь идет о насильственной и трагической гибели на войне, нарратив становится особенно сложным. Абсолютно в любой культуре этот нарратив будет связан с идеями травмы и посмертной героизации — полем, в котором память и человеческая эмпатия часто сталкивается с идеологическим и патриотическим дискурсом. Рассказывать такие истории действительно непросто. Внутри западной академической традиции существует такие направления, как trauma studies и memory studies (берущие свое начало в культурной необходимости осмыслить травму Холокоста), которые изучают то, как строятся подобные нарративы и как они могут быть рассказаны.

Конечно, за рубежом мемориалы Холокоста также часто становятся туристическими магнитами и сюжетами для фото в инстаграме. Так документальный фильм «Аустерлиц» Сергея Лозницы в течение полутора часов показывает нам людей, без конца фотографирующих музей на месте концлагеря и обедающих в кафе. Созерцание того, как место памяти становится местом потребления, создает определенный эффект дискомфорта. Пожалуй, еще хуже тональность подобной истории совместима с капитализацией на модном дизайне, никак не связанном с контекстом.

Чтобы быть поистине современным в подаче сложной темы памяти войны, важно не только использовать новые технологии и современный дизайн, но и работать с современными исследованиями, позволяющими осмыслить историю и критически, и с позиции эмпатии.

В руанском музее, посвященном национальной героине Франции Жанне д’Арк, последний зал предлагает посетителям обсудить вопрос, почему Жанна важна для современности, сразу с несколькими учеными: специалистом по военной истории, медиевистом, историком Франции и гендерным исследователем, каждый из которых записали интерактивные мультимедиа-презентации по этой теме.

Может быть, в случае с музеем «Зоя» возможность услышать разные мнения современных ученых о травме, истории войны, практиках меморизации и образах женского тела, помогла бы выстроить нарратив так, чтобы не ранить чувства любой аудитории вне зависимости от того, насколько ей близок современный дизайн.


Алевтина Бородулина

младший научный сотрудник Института этнологии и антропологии им. Н.Н.Миклухо-Маклая, музейный проектировщик

Этот кейс — прямое указание на то, что в обществе есть запрос на работу с памятью и трудным наследием

Можно ли говорить о трагедиях прошлого — в музейных пространствах и в публицистике — так, чтобы оставалось место для светлого будущего и комфортного настоящего? Кажется, материал о музее «Зоя» и реакция на него показали: для этого необходимо, чтобы в обществе был выработан язык для разговора о трудном наследии. К сожалению, эта важная работа по созданию такого языка у нас сейчас искусственно тормозится: то, что может открыться благодаря «Возвращению имен», исследованиям в Сандармохе, работе «Мемориала», — замалчивается и маргинализируется в официальном дискурсе. Остальное — театрализируется: пышные торжества и парады, «патриотическое» кино из разряда «можем повторить», младенцы в военной форме.

Оба этих разнонаправленных вектора — замалчивание и театрализация — тупиковые, и чем дольше нас заставляют сидеть на этих двух разъезжающихся стульях, тем сложнее будет какое-либо движение вперед. В тексте статьи соседствуют «фитнес-батончики» и «кулеш», повешение юной партизанки и улучшение «жилищных условий» в Петрищево; а «дом Кулик, где партизанка лежала измученная последнюю ночь перед казнью» и «памятник на месте, где она была повешена», по словам автора, «визуально объединены между собой белой пешеходной дорожкой». Это два разных семантических ряда: из модной урбанистики настоящего и трагического прошлого — и их смешение читается как культурный оксюморон.

Это режет глаз, похоже на сатиру и ей, кажется, и является; весь этот кейс — прямое указание на то, что в обществе есть запрос на работу с памятью и трудным наследием, и эту работу нам всем предстоит произвести.


Алексей Миллер

Профессор Европейского университета СПб, руководитель Центра изучения культурной памяти и символической политики

Фэшн-фотографу, который там снимает, на все наплевать. Тут дирекция места вырабатывает свои правила игры.

В центре Берлина находится колоссальный мемориал уничтоженным евреям Европы, все его знают. Туристы у этого мемориала ведут себя как туристы: взрослые делают селфи, дети играют в прятки, скачут по камушкам — нормально это или нет? Вопрос открытый. Но это так. А есть мемориал Аушвиц — место, где убивали людей. И специальные программы в Израиле возят туда подростков. Режиссер Лозница даже снял фильм про то, как посетители делают селфи на фоне пространства Аушвиц. 

Тут вот что важно. Есть место, где погибли миллионы людей, и если оно сохранено как мемориал, то поведение, которое осуждает Лозница, заслуживает осуждения. Потому что место задумано как мемориал. С другой стороны, в таких светских местах, как Аушвиц, в которых важным элементом является память о трагедии, нет четких выработанных норм поведения. Вы же не можете «впаять двушечку» Pussy Riot за то, что они сыграли-спели-поскакали в мемориале погибшим евреям? Правила поведения в храме прописаны, и скакать там с гитарой не благословляется, там есть хозяин. А в светских местах эта нормативная база не прописана.

При этом у нас штрафуют за неподобающее поведение при Вечном огне — это строго место памяти, у него не должны быть кафе. И сосиски жарить на вечном огне не положено. При музее же кафе может быть. А фэшн-фотографу, который там снимает, на все наплевать, он бы и в Вечном огне снял, потому что это был бы хайп. Тут дирекция места вырабатывает свои правила игры. При этом кто знал о музее в деревне Петрищево раньше? Зато теперь все знают. И так мы видим, что в светском пространстве все ведут себя немного как блогеры.

Подвиг времен Второй мировой постепенно становится былинным. Общепринятых норм поведения и отношения к нему сейчас уже нет. И не только к памяти о войне. Вот в центре Москвы на Кузнецком Мосту готовится к открытию ресторан в доме, где военная коллегия приговорила десятки тысяч людей к расстрелу (Речь идет о доме Военной коллегии Верховного Суда на улице Никольская, где владелец хотел открыть парфюмерный бутик - Прим ред).


Константин Андреев

Руководитель Образовательного центра Музея истории ГУЛАГа

Часто подростки приходят к выводу, что в мемориальных точках можно вести себя по-разному. Но важно с уважением относиться к месту

Когда в Музее истории ГУЛАГа я общаюсь со школьниками, я люблю задавать вопрос: «Можно ли в нашем музее смеяться?» Школьники затихают, начинают думать. И чаще всего говорят: «Конечно же нет! Ведь музей про смерть, про трагедии, про убийства людей…»

Эта отправная точка для диалога, который позже разворачивается в обсуждение, что такое память. Дальше мы рассуждаем о том, как погибшие хотели бы, чтобы их помнили. Может, они и не хотели, чтобы мы с хмурыми лицами думали о них? Часто подростки приходят к выводу, что в мемориальных точках можно вести себя по-разному. Но важно с уважением относиться к месту, к судьбам людей, драматическим событиям. А как понять — что такое «с уважением»? Проявляется ли это уважение в действиях и поступках? Сам факт такого диалога (пусть в отдельно взятой группе, классе, коллективе) обозначает ценности и принципы отношения к Памяти.

Ситуация вокруг статьи о музее, посвященном Зое Космодемьянской, еще раз показывает, что у нас в стране для разговора о войне, о памяти используют разные языки, не говоря уже о диалектах. И мне кажется, что это происходит из-за отсутствия содержательного диалога в широком смысле этого слова.

Я знаю многих людей, в том числе тех, для кого Зоя Космодемьянская символ с детства. Для них фраза статьи «Сейчас в „Зое“ функционирует только одна обзорная экскурсия» личное оскорбление. Их можно понять, и их понять необходимо. 

Диалог между разными людьми должен быть современен, он должен быть построен на принципах взаимоуважения. Текст The Village, я уверен, также будет важным звеном в попытке не только организовать диалог о самом тексте и современной архитектуре, но и о том, как по-разному и почему люди относятся к теме войны, какие разные существуют нарративы в преподнесении исторических событий.


Илья Утехин

Профессор факультета антропологии Европейского университета в СПб

Памятники всегда выполняют функцию облагораживания окружающего пространства, на их фоне фотографироваться естественно.

Тема памяти — больная тема не столько для людей, сколько для патриотической пропаганды, которую координирует РВИО. Трагические события нашей истории, к которым относится и война, и героизм советского народа, и колоссальные жертвы, которые он принес, освещать обязательно надо. Но по-хорошему надо бы освещать более широкий исторический контекст: тот социальный строй, который относился к людям как к рабскому ресурсу для поддержания любой ценой советской власти. Только такую историю было бы сложно использовать в качестве духоподъемного мифа, поэтому РВИО и усердствует на почве сакрализации советского подхода к истории войны, а любые попытки озвучить более целостную и взвешенную картину подвергает остракизму. Пропаганда отсекает неудобное, оставляет только трагический сюжет.

Сам по себе новый музей в подмосковной деревне, конечно, явление отрадное, очаг современной цивилизации. Памятники всегда выполняют функцию облагораживания окружающего пространства, на их фоне фотографироваться естественно. Посмотрите свадебные фото — они почти всегда на фоне памятников, связанных с местной историей. В этом нет ничего плохого.

Музейное сообщество, впрочем, обратило внимание на то, что и архитектура, и экспозиционные решения беззастенчиво скопированы с зарубежных образцов: архитектура — один из проектов Дэвида Чипперфилда, а фрагменты экспозиции — Музей Второй мировой войны в Новом Орлеане.

Ну, поставим их дизайнерские достижения нам на службу!


Share
скопировать ссылку

Тэги

Сюжет

Люди

Места

Бренды

Прочее

Новое и лучшее

«Один большой курьез»: Как прошла Московская неделя моды

«Идея была моя, но сделал это не я»

«Разведенка без семьи и с детьми от любовниц решил установить День семьи, любви и верности»

Без Шампани и новозеландского совиньона: Что происходит с вином в России

«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию

Первая полоса

Сотрудники IKEA — о закрытии магазинов, своем будущем и домах без шведской мебели
Сотрудники IKEA — о закрытии магазинов, своем будущем и домах без шведской мебели «Тяжело выходить на рынок труда, когда не менял работу 20 лет»
Сотрудники IKEA — о закрытии магазинов, своем будущем и домах без шведской мебели

Сотрудники IKEA — о закрытии магазинов, своем будущем и домах без шведской мебели
«Тяжело выходить на рынок труда, когда не менял работу 20 лет»

Сотрудник «Левада-Центра»* — о довольных властью россиянах и социологии при тоталитаризме
Сотрудник «Левада-Центра»* — о довольных властью россиянах и социологии при тоталитаризме
Сотрудник «Левада-Центра»* — о довольных властью россиянах и социологии при тоталитаризме

Сотрудник «Левада-Центра»* — о довольных властью россиянах и социологии при тоталитаризме

«Ждите, черти, русские идут!»
«Ждите, черти, русские идут!» Как российские чиновники пишут эстрадные и военные песни
«Ждите, черти, русские идут!»

«Ждите, черти, русские идут!»
Как российские чиновники пишут эстрадные и военные песни

Торговым центрам разрешили выселять арендаторов и судиться с ними
Торговым центрам разрешили выселять арендаторов и судиться с ними Что это значит для брендов и покупателей
Торговым центрам разрешили выселять арендаторов и судиться с ними

Торговым центрам разрешили выселять арендаторов и судиться с ними
Что это значит для брендов и покупателей

В Петербурге снова попытаются реновировать хрущевки. Да, как в Москве
В Петербурге снова попытаются реновировать хрущевки. Да, как в Москве Если жильцы будут за, в городе смогут снести все панельки 1957–1970 годов
В Петербурге снова попытаются реновировать хрущевки. Да, как в Москве

В Петербурге снова попытаются реновировать хрущевки. Да, как в Москве
Если жильцы будут за, в городе смогут снести все панельки 1957–1970 годов

The Village становится платным
The Village становится платным Как продолжить читать нас
The Village становится платным

The Village становится платным
Как продолжить читать нас

Мошенники рассылают письма от имени The Village
Мошенники рассылают письма от имени The Village Рассказываем, что об этом известно
Мошенники рассылают письма от имени The Village

Мошенники рассылают письма от имени The Village
Рассказываем, что об этом известно

За акцию «Сегодня не мой день» на День России двух художников из Москвы задержали дважды
За акцию «Сегодня не мой день» на День России двух художников из Москвы задержали дважды Мы с ними поговорили
За акцию «Сегодня не мой день» на День России двух художников из Москвы задержали дважды

За акцию «Сегодня не мой день» на День России двух художников из Москвы задержали дважды
Мы с ними поговорили

«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию
«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию
«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию

«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию

Подпишитесь на рассылку