«Мы как персонажи хоррор-фильма»: Философ Оксана Тимофеева — о том, как 2020 год изменил наше отношение к смерти

«Мы как персонажи хоррор-фильма»: Философ Оксана Тимофеева — о том, как 2020 год изменил наше отношение к смерти

Каждый день мы открываем ленту новостей и видим цифры: еще столько-то людей заразились коронавирусом, еще столько-то — умерли. Сначала новые рекорды скорее шокировали, сейчас к ним, кажется, почти все привыкли.

Значит ли это, что мы перестали бояться смерти? Будет ли разное отношение к Covid-19 все сильнее разделять людей? Почему условный «я» и условный «Путин» не равны перед лицом смерти? Как на наших глазах появилась медицинская религия? The Village поговорил об этом с доктором философских наук, профессором центра философии  «Стасис» Европейского университета в Санкт-Петербурге Оксаной Тимофеевой.

«Ужас спрятался на периферии нашего коллективного мозга»

 — Когда мы общались весной, вы сказали (дословно): «К смерти я отношусь очень спокойно. В любой момент готова ее принять и не испытываю перед ней ни малейшего страха». Ваше личное отношение к смерти за эти полгода поменялось?

— Не поменялось. Я не испытываю экзистенциального страха перед собственной смертью. Страшно бывает, когда опасность действительно очень близко, — такое со мной случалось несколько раз в жизни. Например, в Рамалле, на оккупированных палестинских территориях, однажды ночью я услышала взрыв — лежала под одеялом и буквально тряслась от страха, что могут обстрелять дом (подробно об этом опыте Оксана писала здесь. — Прим. ред.). Или когда становилось плохо до такой степени, что приходилось самой вызывать себе врача. Это реальный животный страх. Ковидом в тяжелой форме в этом году я не болела. Возможно, еще предстоит, и тогда, конечно, это чувство ко мне вернется, но ненадолго: либо мне станет легче, либо я просто перестану существовать, и вопрос снимется сам собой.

Но о себе говорить неинтересно. Намного интереснее, что происходит в обществе, в нашем коллективном сознании, как мы адаптируемся к трудной ситуации. Многие из нас, кто лично не столкнулся с болезнью, воспринимают смерть через информационные фильтры — как совокупность цифр. Каждый день приходят сводки об умерших, но это не имена, а числа. После периода паники тревога от близости смерти стала какой-то фоновой, дигитальной.

В первую волну появлялись видео с людьми, которые буквально падали замертво на улицах, видео с переполненными моргами. Не знаю, насколько правдоподобна подобная информация, но ее все меньше, потому что люди привыкают: нас уже невозможно удивить, например, новостью о том, что тела умерших от ковида, завернутые в черные пакеты, складывают без разбора в каких-то помещениях.

 Так происходит в ситуации любой продолжающейся катастрофы: мы начинаем воспринимать ее как норму

Фантазии о горах трупов связывают современность с историческим опытом других эпидемий — например, чумы, а также блокады, войн и катастроф, когда мертвое тело перестает быть окруженным табу, утрачивает сакральный статус. Того, к чему нельзя прикасаться, а если можно, то обязательно с соблюдением ритуалов. Поначалу и у меня были такие фантазии: в марте 2020-го я мысленно допускала возможность, что медицина совсем не справится и одни люди будут падать и умирать на улицах, а другие — сначала очень переживать, а потом делать вид, будто ничего не происходит. Потому что надо жить дальше и продолжать работать, сидеть в Zoom-конференциях, писать отчеты, развивать свои проекты.

В общем-то так и вышло, только воображаемые телеги с трупами превратились в числа, которыми ежедневно встречает нас колонка новостей: столько-то заболело, столько-то умерло. Пока мы занимаемся своими делами, мимо то и дело проплывают эти мрачные телеги, но другие новости заслоняют ежедневный шок от встречи со смертью. Ужас спрятался на периферии нашего коллективного мозга. Людям надо как-то выживать на фоне чудовищного экономического кризиса, спасать себя, свою работу и близких. Так происходит в ситуации любой продолжающейся катастрофы: мы начинаем воспринимать ее как норму, обживаем катастрофическую ситуацию, осваиваемся в ней.

 — Вы говорили, что, возможно, не бояться смерти вам позволяют занятия философией. Каким образом философия помогает принять непредсказуемость мира и собственную смертность?

— Известно высказывание, что философия — это приготовление к смерти. В философии смерть не табу. Размышления о смерти — такое же свободное занятие, как размышления, например, о любви, дружбе или о том, как устроена Вселенная. Философия — машина, которая опредмечивает разного рода экзистенциальный опыт, в том числе страх смерти. Ты все время пытаешься заглянуть по ту сторону явленности. Некоторые философы — например, греческие — вообще уходили из жизни сознательно, считая, что исчерпали свой путь. И до сих пор некоторые философы уходят из жизни добровольно.

 — Кто, например? Марк Фишер (британский культуролог, автор книги «Капиталистический реализм. Альтернативы нет?» покончил с собой в 2017 году. — Прим. ред.)?

— Фишер, Делёз, Ильенков и некоторые другие философы изъяли себя из этого мира, с которым, очевидно, что-то не так. Больно от смерти других, а не своей.

Вообще-то, в этом году я впервые в сознательном возрасте столкнулась со смертью близкого, важного для меня человека: умер Валерий Александрович Подорога, большой философ, у которого я училась всю жизнь. Я не знаю причины его смерти. Валерий Александрович очень много работал, особенно в последние месяцы, будто торопился завершить сразу несколько главных своих книг — о Кафке, Эйзенштейне, Мамардашвили. И он успел это сделать, подарить нам такие глубокие, мощные тексты. В морге и крематории он был единственный без маски. Все что-то говорили, а я не решилась; мысль была такая: скажу какую-нибудь глупость при всех, а ему за меня краснеть (примерно так же я думала, когда под его руководством защищала все свои диссертации). Лицо учителя без маски я не узнала.

Александр Иванов в небольшом некрологе написал в день, когда стало известно о случившемся: «смерти нет». Это мысль Лейбница, который верил в предустановленную гармонию Вселенной. Смерти нет, есть превращение одних форм материи в другую. Но мы все равно плачем — а как иначе?

«Здоровье тела становится главной ценностью»

 — А вообще какие формы мировоззрения по отношению к смерти можно выделить? Появились ли в связи с пандемией новые варианты?

— Смерть табуирована абсолютно во всех человеческих культурах, но меняются формы этого табу, мировоззренческие установки, представления о том, что там, по ту сторону, и есть ли вообще «та сторона». Любая религия, каждая со своими табу, возникает как ответ на вопрос, поставленный смертью.

О трансформации религиозных практик в связи с ковидом пишет Агамбен (в феврале 2020 года Джорджо Агамбен опубликовал в итальянском издании Antinomie текст, в котором, в частности, допускал, что эпидемию пропагандируют власти, чтобы ограничивать с ее помощью права и свободы. — Прим. ред.). Агамбена многие ругают за ковид-диссидентство, но суть в том, что он подвергает критике современную установку на культ здоровья, гигиены и биологической жизни как таковой. Вроде бы в современном обществе человеческая жизнь обладает безусловной ценностью, но Агамбен призывает задуматься, что это за жизнь. «Посмотрите, мы отказываемся хоронить своих близких, потому что боимся заразиться болезнью, похожей на грипп», говорит он, описывая трансформации современного общества. Мы отказываемся от каких-то базовых человеческих отношений, бросаем стариков сходить с ума от одиночества, отказываемся от прикосновений, от всего того, что делало нас людьми. Агамбен пишет, что в наше время одна религия приходит на смену другой, и называет эту новую — религией медицины. Здоровье тела становится главной ценностью. Нас волнует, все ли в порядке с артериальным давлением, с микрофлорой влагалища, с кислородом в легких, сахаром в крови.

 Самые разные страдания мы воспринимаем как болезнь и спешим пролечиться, починить любой изъян в нашем теле, чтобы ни в коем случае не выпасть из обоймы условно здоровых людей

Если продолжать эту мысль, можно заметить, что в рамках медицинской религии мы ведь боремся не только с ковидом. Самые разные страдания мы воспринимаем как болезнь и спешим пролечиться, починить любой изъян в нашем теле, чтобы ни в коем случае не выпасть из обоймы условно здоровых людей. Наш мозг сопротивляется бессмысленной работе, отключается, мы перестаем радоваться жизни — и тут же идем к психотерапевту, чтобы назначили соответствующий препарат, который нас откорректирует и вернет в строй. Марк Фишер, например, об этом писал, призывая политизировать психическую болезнь (сама Оксана писала об этом в статье «Депрессия, или мир клинических треугольников». — Прим. ред.).

 — В разговоре о медицинской религии какова роль так называемых ковид-диссидентов? Получается, они атеисты?

— В голову к ковид-диссидентам я залезть не могу. Я за равноправие разных сторон: ковид-диссиденты, ковид-реалисты, ковид-параноики…

 — Есть новое слово: «ковидиоты».

— Да, может быть. Можно выделить две крайности: с одной стороны, ковид-отрицатели, которые думают, что все это заговор рептилоидов, с другой — агрессивные поборники чрезвычайных карантинных мер, а еще целый спектр более умеренных позиций посередине. Думаю, равная представленность таких позиций в обществе — это хорошо. Если бы все придерживались единого мнения, было бы скучно жить.

«Безумие — в воздухе, и оно более заразно, чем ковид»

 — С другой стороны, мы уже сейчас наблюдаем, как разное отношение и к пандемии, и к смерти разделяет людей. Были убийства, в том числе в Петербурге (17 ноября у 53-летнего жителя Мурино возник конфликт с другим пассажиром маршрутки из-за просьбы надеть маску. Ссора продолжилась на улице — муринца ударили ножом, он скончался. Убийцу, 40-летнего жителя Оренбургской области, задержали. — Прим. ред.). Будет ли разное отношение к смерти и далее все больше разделять людей? Во что в итоге может вылиться разделение?

— Я в этом отношении пессимист. Сфера производства информации и мнений устроена таким образом, что в ней возгоняется идиотизм, поляризуются крайности и нивелируются сложные формы реалистического мышления. Наши СМИ очень способствуют тому, чтобы люди сходили с ума в ту или иную сторону. Находили единомышленников, начинали уничтожать представителей противоположных групп.

 — То есть виной тому только СМИ?

— Скорее безличное информационное поле. Это потоки безумия, захватывающие потребителей информации. Нельзя просто так взять и отключить белый шум и включить собственное мышление, потому что собственное мышление не личная добродетель, а социальный институт, к которому нужно иметь доступ. Доступ к этому институту — уже привилегия (для этого нужно образование, время и так далее), и даже это не всегда спасает. Безумие — в воздухе, и оно более заразно, чем коронавирус.

 — В этом смысле интересно, чем отношение к смерти в эпоху «ковид 2.0» отличается от предыдущих эпидемий, когда коммуникация была кардинально иной? То есть, например, во времена чумы или «испанки».

— Я думаю, интереснее находить общие черты, а не различия. И не склонна переоценивать современную информационную среду, новизну этой ситуации. В итоге сложноорганизованная глобальная информационная система начинает работать так же, как обычные слухи прежних времен. Мы не становимся более осведомленными — в том смысле, что у нас по-прежнему нет доступа к истине о положении дел. Мы не знаем, где и сколько человек, на самом деле, заболело и умерло, не знаем, насколько достоверны результаты наших тестов, не видим связи между явлениями. Чем больше информации потребляем, тем меньше понимаем, что на самом деле происходит.

 Но всегда есть материальные остатки. Например, меня поразила история о пожилой паре, которая умерла от ковида, и у них осталась кошка, которую некому взять

Однако в повседневной жизни люди предпочитают о смерти не думать и заниматься своими делами. Если смерть происходит где-то рядом — стараются как можно быстрее о ней забыть.

Но всегда есть материальные остатки. Например, меня поразила история о пожилой паре, которая умерла от ковида, и у них осталась кошка, которую некому взять (историю рассказала на фейсбуке петербурженка Наталия Житинская; 16-летней кошке искали новых хозяев. — Прим. ред.). Это материальный остаток, благодаря которому смерть перестает восприниматься в цифрах и мы узнаем, что что-то изъято из мира непоправимо и навсегда. Повседневные истории — это трагические точки входа в реальность смерти по ту сторону бредовых потоков информации, в которых трупы сложены штабелями цифр. Гегель называл смерть абсолютным господином, над которым нет никакого другого господина. Любой другой господин, даже президент большой страны, в сравнении со смертью беспомощен.

«Момент эксплуатации мертвых»

 — То есть условная «я» и условный «Путин» равны перед лицом смерти?

— Я и Путин все-такие не вполне равны перед лицом смерти с точки зрения реальной социальной справедливости. Кого-то будут спасать, а кого-то — нет. Если, грубо говоря, за последний аппарат ИВЛ станем конкурировать я и Путин, то я обречена, а вот у Путина точно будет шанс пожить дольше.

Правители — это такие Кощеи Бессмертные. Они обеспечивают себе привилегированный доступ к продолжению жизни — биологической и политической — во что бы то ни стало, в некоторых случаях ценой других жизней. В современном политическом истеблишменте такое неприемлемо, но история знает примеры, когда, чтобы удержать власть, кто-то, условно, отдавал приказ открыть огонь на поражение. Когда я говорю «господин», я имею в виду, что правители конкурируют со смертью, но это неравная конкуренция; у последней стороны в ней явный перевес.

 Изолировать мертвых, чтобы они, будучи при жизни источником заражения, не могли оставаться им и после смерти. Это похоже на втыкание серебряного кола в могилу вампира

Когда у меня на руках умирал кот, я поняла суть этой фразы про абсолютного господина. Я делаю все возможное, чтобы смерть прошла стороной, говорю ей «уйди!», а она не уходит. Это такой господин, которого я не могу убить, которому не смогу противостоять, — но и условный Путин не может.

Один из моих любимых философов Жорж Батай пишет, что человек становится человеком, отделяет себя от животных, когда начинает хоронить своих мертвецов. Возникает вопрос: почему он начинает хоронить? С одной стороны, чтобы выразить уважение и почтение, с другой — боится, что они вернутся, чувствует вину за то, что они ушли, а он остался (об этом пишет, например, Элиас Канетти). Они могут вернуться и отомстить, поэтому надо закопать их поглубже, или сжечь. Все погребальные ритуальные практики сохраняют эту двусмысленность: мы окружаем умерших различными почестями, пытаемся заговорить, вызвать их расположение к себе, чтобы они не забрали нас с собой.

В первую волну, когда о болезни было известно совсем мало, умерших от ковида предлагали хоронить чуть ли не в цинковых гробах. Изолировать мертвых, чтобы они, будучи при жизни источником заражения, не могли оставаться им и после смерти. Это похоже на втыкание серебряного кола в могилу вампира.

 — Определенно трансформируются ритуалы, связанные с погребением умерших (очередь в крематорий, особенности прощания, «ковидные» кладбища и так далее). Эта сфера и раньше была конвейерной: помню, лет 15 назад я оказалась в пресс-туре по кладбищам Петербурга и директор крематория, выступая перед журналистами, рассуждал в категориях «нашего производства». А сейчас как будто стала совсем механистической. Так ли это, на ваш взгляд? И к чему мы движемся в плане «оформления» смерти?

— В обществе очень стремительно развивается культ гигиены и связанный с ним запрет на прикосновения. Это выражается не только в социальных предписаниях, но и в индивидуальных симптомах, таких, например, как обсессивно-компульсивное расстройство, в основе которого, как показывал Фрейд, лежит страх прикосновений, формирующий невротический симптом. Человек стремится себя защитить от вторжения другого, и психика изобретает механизмы такой защиты, вплоть до бредовых, вроде постоянного мытья рук. Я читала высказывания людей с ОКР, которые утверждали, что теперь им стало комфортнее жить, потому что подобные практики получили рационализацию, обрели смысл. Реальность догнала наш бред и с ним слилась. Мы живем в бредовой реальности, в которой то, что раньше считалось невротическим симптомом, становится адекватным действием.

На мой взгляд, постепенно мы будем больше и больше дистанцироваться друг от друга — и от мертвых в том числе. К мертвым я отношусь как к группе, причем постоянно растущей. Как говорили в «Партии мертвых» (петербургский арт-проект. — Прим. ред.), мертвых — больше, это абсолютное большинство. Но при этом угнетенное во всех смыслах большинство. Их ожидает еще большее отчуждение, связанное с машинизацией производства смерти.

Вообще процессы отчуждения — то, за счет чего работает капиталистическая система, поэтому неудивительно, что смерть рассматривается как одна из сфер производства прибыли. Не только погребальные ритуалы образуют целую индустрию, но и самые современные тренды в практиках захоронения носят очень утилитарный характер. Как альтернатива традиционным погребениям и кремации предлагают различные формы превращения мертвого тела в какой-то полезный ресурс — компост, электрическую энергию, драгоценные камни и так далее. Есть в этом такой момент эксплуатации мертвых. Они уже даже не живы, но все еще работают, приносят нам какую-то выгоду или пользу.

«Работодателям по большому счету наплевать, как ты себя чувствуешь»

 — В начале эпидемии был такой тренд: формировать личную ответственность за жизнь (и смерть) посторонних людей. Типа: проедешь без маски в метро — убьешь старушку. И он, похоже, не сработал. Людей en masse в общем-то не беспокоит, что там будет со случайным попутчиком. Почему?

— Потому что у нас не совсем правильно понимают, что такое личная ответственность. Под личной ответственностью понимают ответственность другого. Мы работаем не с собой, а с другими, у нас личная ответственность часто перерастает в обвинение других людей, которые всегда что-то делают не так. Этика работает не как опыт личной трансформации и самовоспитания, но как морализм и попытка найти виновного: «Ага, это из-за людей без масок мы все страдаем».

Личная ответственность — внутреннее дело каждого. Быть действительно ответственным намного сложнее, чем обвинять других в отсутствии ответственности. Это касается не только нашего отношения к эпидемии и к смерти. Любой этический жест требует внутренней свободы. Человек свободен сказать «нет» своим непосредственным эгоистическим желаниям. И это ужасно трудно, потому что, «ну, может быть, никто не увидит, если я с подтвержденным ковидом схожу без маски в кинотеатр». По отношению к себе мы часто бываем лояльны, зато за другими следим очень тщательно.

 — Пример на эту же тему, но другой ракурс. Раньше, в доковидные времена, считалось нормальным, заболев, ехать в офис или иные места, где контакт с людьми неизбежен. Мне кажется, причиной тому и капитализм, и, возможно, в бо́льшей степени — какая-то архаичная этика: не пострадал — не пожил. Сейчас, очевидно, подобный «стоицизм» будет скорее порицаться. На ваш взгляд, что будет дальше?

— Наверное, маски станут частью повседневной жизни. Это давно практикуется, например, в Японии. Примерно двадцать лет назад, будучи в Японии, я заболела, пришла в аптеку и попросила какое-нибудь лекарство, но мне первым делом предложили маску. Тогда я узнала, что японцы чаще всего не уходят на больничный и, будучи в том числе тяжелобольными, продолжают ходить в офис, только в маске. Работодателям по большому счету наплевать, как ты себя чувствуешь — важно, чтобы ты не позволял остановиться механизму производства.

 В офис, может быть, мы уже не станем ездить, но новый героизм будет — во что бы то ни стало оставаться эффективным сотрудником онлайн

Сегодня у нас есть доступ к дистанционным формам работы, так что мы можем продолжать свою бурную деятельность даже с больничной койки, если мы еще в сознании (я знаю тех, кто продолжает работать даже с достаточно тяжелыми формами ковида или других заболеваний). Так что да, в офис, может быть, мы уже не станем ездить, но новый героизм будет — во что бы то ни стало оставаться эффективным сотрудником онлайн. В моей сфере — академической — эта проблема стоит особенно остро. После полной рабочей недели в Zoom мысли о смерти приходят как-то сами собой.

«Наш дом уже горит»

 — На днях была новость, что в Японии количество самоубийств превышает число смертей от короны. Это всех очень удивляет, в соцсетях — множество комментариев. Изменит ли пандемия наше отношение к самоубийствам? Может быть, люди начнут больше ценить свою жизнь — или наоборот?

— Александр Кожев (русско-французский философ-неогегельянец, 1902–1968 годы. — Прим. ред.) считал, что будет постепенно происходить японизация всех людей, включая русских. К такому выводу он пришел, посетив Японию и понаблюдав за знаменитыми японскими ритуалами. Японцы, говорил он, великие эстеты и формалисты: они даже могут покончить с собой «из чистого снобизма». Я думаю, однако, что современные японцы добровольно уходят из жизни совсем не из снобизма. Сколько людей потеряли работу в связи с пандемией? Потеряли бизнес, или потеряли близких, или потеряли какую-то уверенность в будущем, какой-то стимул продолжать бороться?

 Ты открываешь глаза и понимаешь, что мы уже в аду, что ад — не будущее, а настоящее

Мы как персонажи хоррор-фильма, которые думают, что все в порядке, что так и надо. Что по сравнению с ситуацией чумы у нас все более-менее хорошо: есть медицина и гигиена — нет повозок с трупами и полчищ крыс, бегающих по городам. На самом деле мы просто адаптировались. Во времена чумы люди так же вырабатывали механизмы психологической адаптации. Но в какой-то момент тебя может просто накрыть. Ты открываешь глаза и понимаешь, что мы уже в аду, что ад — не будущее, а настоящее. Что мы сидим в Zoom на конференции, а фоном — мировой пожар, и наш дом уже горит.

Многим людям не нравится жить. Причины не в особенностях мозга, которые можно было бы вылечить, а в обществе, которое производит самоубийц. Несправедливость, несвобода, нелюбовь, бедность, одиночество заставляют людей падать с балконов. Решение этой проблемы — дело не индивидуальное, а коллективное. За ним должно стоять стремление к какой-то более счастливой жизни для всех людей, а не только для некоторых. Общественный идеал, позволяющий людям сохранять надежду.

Share
скопировать ссылку

Читайте также:

Самый смертоносный месяц за 10 лет: Истории петербуржцев, которых не стало в мае 2020-го
Самый смертоносный месяц за 10 лет: Истории петербуржцев, которых не стало в мае 2020-го По разным причинам: от коронавируса до пожара
Самый смертоносный месяц за 10 лет: Истории петербуржцев, которых не стало в мае 2020-го

Самый смертоносный месяц за 10 лет: Истории петербуржцев, которых не стало в мае 2020-го
По разным причинам: от коронавируса до пожара

Мурино: Город, в котором молодые люди падают из окон
Мурино: Город, в котором молодые люди падают из окон
Мурино: Город, в котором молодые люди падают из окон

Мурино: Город, в котором молодые люди падают из окон

Почему мы выгорели на работе и что с этим делать
Почему мы выгорели на работе и что с этим делать Психолог Мария Данина – о том, как капитализм и патриархат приводят нас к выгоранию и можно ли с этим справиться самостоятельно
Почему мы выгорели на работе и что с этим делать

Почему мы выгорели на работе и что с этим делать
Психолог Мария Данина – о том, как капитализм и патриархат приводят нас к выгоранию и можно ли с этим справиться самостоятельно

Тэги

Сюжет

Люди

Места

Прочее

Новое и лучшее

Приходим в себя после майских: Как провести неделю

«Она сделала для моей сексуальной жизни больше, чем все мои партнеры»: Как Татьяна Никонова меняла представления о сексе

К вам едет ревизор

Весна в городе: 20+ отличных веранд Москвы

«Я объездила весь мир в инвалидной коляске и теперь помогаю другим»

Первая полоса

Приходим в себя после майских: Как провести неделю
Приходим в себя после майских: Как провести неделю Лучшие концерты, выставки и кинопоказы в Москве
Приходим в себя после майских: Как провести неделю

Приходим в себя после майских: Как провести неделю
Лучшие концерты, выставки и кинопоказы в Москве

«Она сделала для моей сексуальной жизни больше, чем все мои партнеры»: Как Татьяна Никонова меняла представления о сексе
«Она сделала для моей сексуальной жизни больше, чем все мои партнеры»: Как Татьяна Никонова меняла представления о сексе
«Она сделала для моей сексуальной жизни больше, чем все мои партнеры»: Как Татьяна Никонова меняла представления о сексе

«Она сделала для моей сексуальной жизни больше, чем все мои партнеры»: Как Татьяна Никонова меняла представления о сексе

К вам едет ревизор
Спецпроект
К вам едет ревизор Сдали в лабораторию образцы пыли из салона красоты и узнали, чем мы там дышим
К вам едет ревизор
Спецпроект

К вам едет ревизор
Сдали в лабораторию образцы пыли из салона красоты и узнали, чем мы там дышим

Весна в городе: 20+ отличных веранд Москвы
Весна в городе: 20+ отличных веранд Москвы
Весна в городе: 20+ отличных веранд Москвы

Весна в городе: 20+ отличных веранд Москвы

«Я объездила весь мир в инвалидной коляске и теперь помогаю другим»
«Я объездила весь мир в инвалидной коляске и теперь помогаю другим» Светлана Нигматуллина посетила больше 30 стран, а потом запустила туры в Калининград
«Я объездила весь мир в инвалидной коляске и теперь помогаю другим»

«Я объездила весь мир в инвалидной коляске и теперь помогаю другим»
Светлана Нигматуллина посетила больше 30 стран, а потом запустила туры в Калининград

Только полюбили сквиши? А пора покупать попыты и симплы-димплы!
Только полюбили сквиши? А пора покупать попыты и симплы-димплы! Релакс-гаджеты или бесконечная пупырка из TikTok?
Только полюбили сквиши? А пора покупать попыты и симплы-димплы!

Только полюбили сквиши? А пора покупать попыты и симплы-димплы!
Релакс-гаджеты или бесконечная пупырка из TikTok?

Ресторан Niki в кинотеатре «Художественный»: Россия без катастроф XX века
Ресторан Niki в кинотеатре «Художественный»: Россия без катастроф XX века
Ресторан Niki в кинотеатре «Художественный»: Россия без катастроф XX века

Ресторан Niki в кинотеатре «Художественный»: Россия без катастроф XX века

Как гуляют арестованные редакторы DOXA. День первый — Армен Арамян в Котельниках
Как гуляют арестованные редакторы DOXA. День первый — Армен Арамян в Котельниках «Жить нужно так, как хотим мы»
Как гуляют арестованные редакторы DOXA. День первый — Армен Арамян в Котельниках

Как гуляют арестованные редакторы DOXA. День первый — Армен Арамян в Котельниках
«Жить нужно так, как хотим мы»

«Людоед»: Мрачный хардкор-панк из Кирова
«Людоед»: Мрачный хардкор-панк из Кирова
«Людоед»: Мрачный хардкор-панк из Кирова

«Людоед»: Мрачный хардкор-панк из Кирова

«За год у меня было больше 25 цветов»: Разные люди — о ярком окрашивании волос
«За год у меня было больше 25 цветов»: Разные люди — о ярком окрашивании волос От школьных экспериментов до постановки на учет в полиции
«За год у меня было больше 25 цветов»: Разные люди — о ярком окрашивании волос

«За год у меня было больше 25 цветов»: Разные люди — о ярком окрашивании волос
От школьных экспериментов до постановки на учет в полиции

Первые сезонные травы: 3 блюда со щавелем
Первые сезонные травы: 3 блюда со щавелем Который уже можно найти повсюду
Первые сезонные травы: 3 блюда со щавелем

Первые сезонные травы: 3 блюда со щавелем
Который уже можно найти повсюду

Zara выпустила первую большую коллекцию косметики. В ней есть все!
Zara выпустила первую большую коллекцию косметики. В ней есть все! И даже больше
Zara выпустила первую большую коллекцию косметики. В ней есть все!

Zara выпустила первую большую коллекцию косметики. В ней есть все!
И даже больше

Шоссе в никуда: Еще один лес в Москве уничтожат дублерами
Шоссе в никуда: Еще один лес в Москве уничтожат дублерами Новые трассы только усилят пробки
Шоссе в никуда: Еще один лес в Москве уничтожат дублерами

Шоссе в никуда: Еще один лес в Москве уничтожат дублерами
Новые трассы только усилят пробки

Где покупать одежду дешевле и продавать ненужную: 9 российских ресейл-платформ
Где покупать одежду дешевле и продавать ненужную: 9 российских ресейл-платформ
Где покупать одежду дешевле и продавать ненужную: 9 российских ресейл-платформ

Где покупать одежду дешевле и продавать ненужную: 9 российских ресейл-платформ

Где есть сэндвичи с пастрами в Москве
Где есть сэндвичи с пастрами в Москве
Где есть сэндвичи с пастрами в Москве

Где есть сэндвичи с пастрами в Москве

Сколько на самом деле стоит вылечить зуб
Сколько на самом деле стоит вылечить зуб Мы узнали, почему так дорого
Сколько на самом деле стоит вылечить зуб

Сколько на самом деле стоит вылечить зуб
Мы узнали, почему так дорого

Как экономить и откладывать деньги, когда цены постоянно растут
Как экономить и откладывать деньги, когда цены постоянно растут А зарплата — нет
Как экономить и откладывать деньги, когда цены постоянно растут

Как экономить и откладывать деньги, когда цены постоянно растут
А зарплата — нет

10 альбомов, которые вы могли пропустить в 2021 году
10 альбомов, которые вы могли пропустить в 2021 году Ирландец For Those I Love, «ИХНАБТБ» и норвежский постпанк Pom Pom
10 альбомов, которые вы могли пропустить в 2021 году

10 альбомов, которые вы могли пропустить в 2021 году
Ирландец For Those I Love, «ИХНАБТБ» и норвежский постпанк Pom Pom

Как сделать квартиру удобной для жизни
Как сделать квартиру удобной для жизни
Как сделать квартиру удобной для жизни

Как сделать квартиру удобной для жизни

Как быть счастливым без денег, не плакать о потерянных биткоинах и смириться с удаленкой
Как быть счастливым без денег, не плакать о потерянных биткоинах и смириться с удаленкой Наши лучшие истории о работе, бизнесе, заработках и тратах
Как быть счастливым без денег, не плакать о потерянных биткоинах и смириться с удаленкой

Как быть счастливым без денег, не плакать о потерянных биткоинах и смириться с удаленкой
Наши лучшие истории о работе, бизнесе, заработках и тратах

Подпишитесь на рассылку