21 января, пятница
Москва
Войти

«Работа в госучреждениях — это активизм» Даша Серенко — о новой книге «Девочки и институции», травле, фемписьме и госнасилии

«Работа в госучреждениях — это активизм»

Мы созваниваемся с Дашей, и она рассказывает, что сейчас живет в литературной резиденции — отдыхает, общается с другими писателями и пишет сама. Вот-вот начнется ее авторский курс творческого письма, а к выходу уже готовится новая книга «Девочки и институции». В это время в Дашиных соцсетях творится настоящий ад. Из-за поста в поддержку мигрантов активистке стали угрожать ультраправые националисты и последователи «Мужского государства» (организация признана экстремистской. — Прим. ред.), закидывая Дашу сообщениями «сдохни, тварь» и «я знаю, где ты живешь». Преследователи несколько раз пытались взять на нее кредит, а из-за многочисленных угроз инстаграм отправил ее профиль в теневой бан — какое-то время она не могла ничего выкладывать.

«Я умудряюсь испытывать чувство вины даже в те моменты, когда меня травит Поздняков (создатель „Мужского государства“. — Прим. ред.). Чувство вины за то, что на тебя направлено внимание. За то, что ты занимаешь место и время», — рассказывает она.

Даша шутит, что к угрозам ей не привыкать. Она говорит себе: «Тебе это знакомо, ты знаешь все, что произойдет дальше, ты как рыба в воде». Впервые она столкнулась с травлей в госучреждении. Ей было 23 года, когда профсоюз библиотеки, в которой она работала, разослал всем сотрудникам ее личное видео из социальных сетей. «На нем я сидела на вечеринке после увольнения с предыдущей работы, пила вино и шутила, что больше всего в своей жизни ненавижу мужчин и библиотеки».

После этого ее заставили оправдываться на собрании трудового коллектива. Работать стало неуютно: Даша столкнулась с буллингом и слатшеймингом. «Один коллега во время совместной поездки в лифте толкнул меня локтем и сказал, что я шлюха», — вспоминает она.

Подобных эпизодов в жизни Даши было много. Почти пять лет активистка проработала в государственных институциях — галереях, библиотеках и университетах. «У меня появлялся новый опыт работы, новый опыт увольнений и новый опыт административного абсурда, иногда безвредного, а иногда токсичного. Я не всегда могла открыто писать о том, что происходит на работе, чтобы не подставлять коллег и руководителей. Это накапливалось и спрессовывалось внутри меня в какие-то иносказательные образные формы, формы метафорического языка».

В итоге опыт активистки, художественно переработанный и отрефлексированный, вылился в цикл «Девочки и институции», который вышел в издательстве No Kidding Press. Он посвящен женщинам, работающим в культурных госпроектах.

The Village поговорил с Дашей Серенко о феминистском письме, ее опыте работы в государственных и независимых проектах, а также о том, зачем России нужны случайные люди.

Дарья Серенко — российская общественная деятельница, интерсекциональная феминистка, акционистка, поэтесса и художница. Окончила Литературный институт имени Горького. Делала акции «Тихий пикет» и проект для активисток «Фемдача». Авторка книг «Тишина в библиотеке», «#тихийпикет» и «Девочки и институции».

«Все приходилось делать буквально из говна и палок»: про работу в культурных институциях и увольнения

— Как ты поняла, что хочешь написать книгу про опыт работы в институциях?

— Каждый раз, когда я увольнялась или меня увольняли из госучреждения, у меня было примерно такое настроение: «Да гори оно огнем, ненавижу все это». При этом я все это любила. А потом в какой-то момент взяла и написала рассказ, опубликовав его в соцсетях с хештегом #девочки_и_институции. Тогда я поняла, что это будет книга.

Еще у меня была статья в «Таких делах», где я спрашивала разных людей про их опыт работы в институциях. Но мне тесно в журналистских, манифестирующих рамках. У журналиста другая позиция, ты не можешь сильно фокусироваться на своей субъектности или субъектности героев. Позиция же текста художественного в том, что ты не знаешь, чем он закончится. У тебя много дальнего горизонта, и по мере монтажа, продвижения внутри текста ты его исследуешь.

Один провластный канал написал пост, что выставка, которую мы с командой делали в галерее, оскорбляет чувства ветеранов. А еще они где-то достали мои фотографии в нижнем белье и выложили у себя. В галерею стали звонить, меня вызывали на ковер.

— А как ты вообще начала работать в институциях?

— После учебы я стала работать в Централизованной библиотечной системе Северо-Восточного округа (ЦБС СВАО). Там моими коллежанками были очень хорошие девочки, которые тоже учились в «Лите». У нас была дружная команда, мы были отделом культурных программ и проектов. Правда, нам практически не выделяли бюджет, и все приходилось делать буквально из говна и палок. Однажды мы на свои деньги покупали ведра краски для выставки, потому что нам не дали никаких средств на ее организацию.

Потом я стала лучшим библиотекарем Москвы — моему проекту в ЦБС СВАО дали премию и наградили кубком, который напоминал те, что выдают победителям «Битвы экстрасенсов». Благодаря повышению я перешла в «Некрасовку». Там и начались проблемы.

В «Некрасовку» незадолго до меня пришло новое начальство. У него были сложные отношения с сотрудниками, которые работали там уже давно. Я на фоне этого конфликта стала дополнительным раздражающим элементом: была активисткой и феминисткой, порой не могла промолчать, когда видела несправедливость, всегда говорила что думаю. Через несколько дней после моего выхода на работу в библиотеку и случилась та самая ситуация с профсоюзом и видео. Но я все равно решила остаться — мне казалось, что если я сдамся, то доставлю удовольствие людям, которые так со мной поступили.

Но потом случилась еще одна мерзкая история. Я тогда делала акцию «Тихий пикет»: каждый день выходила на улицу с плакатами. Надписи на них менялись — например, один день было «Насилие в той или иной форме наблюдается в каждой четвертой семье», в другой — «Гомосексуальность не является психическим расстройством». Кто-то с работы нашел мою фотографию с плакатом и примонтировал мне надпись: «Ненавижу Великую Отечественную войну». Сама ситуация меня только рассмешила. Честно, я даже была согласна с прифотошопленным посылом. Я что, должна любить войну?

Потом я все же ушла оттуда, устроилась в галерею «Пересветов переулок» (является государственным бюджетным учреждением. — Прим. ред.) и параллельно стала приглашенной преподавательницей в ВШЭ на факультете культурологии. Мне нравилось работать и там и там, хотя выходных у меня совсем не было. Я даже удивилась, что меня взяли, ведь я активистка. А потом опять начались сложности.

Один провластный канал написал пост, что выставка, которую мы с командой делали в галерее, оскорбляет чувства ветеранов. А еще они где-то достали мои фотографии в нижнем белье и выложили у себя. В галерею стали звонить, меня вызывали на ковер.

Эта история длилась где-то полтора года. Каждый день я ходила в галерею, а там при входе висела надпись «Я ни на что не жалуюсь, и мне все нравится», отсылающая к акции арт-группировки «Коллективные действия». И каждый раз, когда я видела этот текст, испытывала смешанные чувства. В итоге я ушла.

Из «Вышки» я тоже потом вынужденно ушла. Был 2019 год, лето. Я выступала против того, чтобы Касамара стала проректором, ходила на все протесты. Еще до этого, зимой, «Россия 24» использовала мой твит про «Вышку» в своей передаче, переиначив его смысл. Мы со студентами придумали проект адаптации для заключенных, и про это на телевидении сняли репортаж, выставив все в негативном свете. В итоге администрация моего факультета не продлила со мной договор, и я ушла работать в независимые проекты.

«Нет никакого одного универсального женского гендера»: про феминистское письмо и телесность

— Чувствовала ли ты, что теряешь свою идентичность, работая в институциях?

— Наоборот, я слишком остро ощущала свою идентичность, и от этого было много проблем. Это постоянное болезненное ощущение — ты не согласна с тем, что происходит, и все твое нутро, вся твоя идентичность сконцентрирована вокруг этого. Я так не буду делать. Я так не хочу. Этот большой протестный заряд, который связан с моей активистской деятельностью.

Мне кажется, что активистов многие считают скандальными, но я не согласна. Мы не скандальные, мы — смелые. В очень неудобных ситуациях мы многое проговариваем, и это часто выглядит как скандальность, даже если ты говоришь это спокойным голосом, четко и по делу.

— В «Девочках и институциях» главная героиня сливается с другими девочками, лишается субъектности. Ты не боялась, что это можно считать как мизогинию?

— Я называю их общим словом — «девочки», а потом внутри текста нарушаю эту обобщенность. Меня саму бесят все эти обобщения про женские коллективы, но они существуют — и я с ними работаю, включаю в текст.

Главная героиня книги иногда спорит с этими обобщениями, иногда с ними соглашается. Она причисляет себя ко множеству «девочек», соглашается, что оно есть, но и хочет его разрушить, отделиться. От рассказа к рассказу субъектность девочек меняется. Иногда я работаю с ними как с обобщенной, даже типизированной группой, а потому уверена, что будут читатели, которые отнесутся к моей книге как к мизогинной.

Но есть фрагменты, где я переопределяю слово «девочка». Я понимаю, что есть много пренебрежительного в этом слове, но в женских коллективах это часто не про пренебрежительность, а про близкие отношения, про попытку причислить себя к одной группе.

Мне кажется, что активистов многие считают скандальными, но я не согласна. Мы не скандальные, мы — смелые. В очень неудобных ситуациях мы многое проговариваем, и это часто выглядит как скандальность, даже если ты говоришь это спокойным голосом, четко и по делу.

— Иногда женские коллективы даже называют змеиными гнездами. Это определение соответствует твоему опыту?

— Я думаю, это ерунда. Конечно, гендер людей, работающих в группе, влияет на нее и ее участников. Но не существует одного универсального женского гендера, как и нет одного универсального мужского гендера, да и все мы устроены и социализированы сложнее, чем говорит бинарная система. И я уверена, что нет и единого женского опыта.

С коллективами то же самое — все они разные. Женщина приносит в коллектив свой возраст, образование, национальность, здоровье, семейное положение и много других вещей, которые характеризуют ее наравне с гендером. Любой коллектив — женский, мужской, комбинированный, коллектив людей с маргинализированными гендерами — может быть змеиным гнездом, а может и не быть. Коллектив может пройти динамику: статьи змеиным гнездом или перестать им быть. В одних коллективах люди дружат семьями, в других принята дистанция. Обобщить сложно, и я пыталась эту сложность отразить в книге: там есть фрагменты, которые можно классифицировать как истории про взаимопомощь и сестринство, и там же есть истории, как девочки предают друг друга и ради выгоды идут на компромиссы с системами, в которых работают.

— В книге много телесности. Это и менструальная кровь, и сползающие колготки, и мозоли на ступнях. Для тебя письмо телом — это феминистская практика?

— Мне кажется, что феминистские тексты 60-х и 80-х годов, например «Хохот Медузы» Элен Сиксу, проблематичные, хотя я и считаю их важными. Это биологизаторские, эссенциалистские работы. Они напрямую связывают женщину со строением ее тела.

Сегодня мы понимаем, что гендер — это спектр, что все устроено иначе, а значит, женское письмо одновременно есть (потому что его веками задвигали), но и в каком-то смысле его нет, потому что непонятно, что такое женщина, что такое мужчина и что такое гендер. В общем, как нет для меня единого женского опыта, так и единого женского письма.

И все же у меня тело в текстах берется частично благодаря феминизму. Я знаю, что есть авторки, которые спокойно пишут об этом, для них это просто часть повседневного опыта — как выпить кофе или испытать грусть после просмотра фильма. То есть это уже встроено в жизнь, и мы не должны от этого отказываться.

Но у меня тело не всегда политизировано, с письмом и телом у меня свои личные отношения. До 22 лет я была слабовидящей, у меня было зрение минус 10 на одном глазу, и минус 12 на другом. Потом я сделала лазерную коррекцию, и мое тело мне открылось. До этого все вокруг было мутное, и тексты у меня были такие же. А потом мне сделали зрение, и я стала видеть вещи, политику, тело. Я просто ****** [очень удивилась] от того, что проявилось. Раньше я стояла, смотрела вниз и не могла различить даже свои пальцы на ногах, а тут — бац, я могу все увидеть.

Для многих женщин рассмотрение себя в зеркале (это как раз часто описывают в феминистских текстах) — важный процесс. Я же со своим телом познакомилась в 22 года, поэтому моя телесность еще и отсюда, во многом даже больше, чем от феминизма, хотя это все переплелось.

«Я не понимаю, как человек, защищающий права женщин, может так поступать со своей подчиненной»: про независимые проекты и работу в штабе Алены Поповой

— В «Девочках и институциях» ты пишешь и про независимые проекты, но и они в тексте показаны совсем не в положительном свете. Почему?

— Мы сталкиваемся с насилием не только в госучреждениях, но и в независимых проектах. Мне не хотелось, чтобы была такая оппозиция: свободные девочки против несвободных институций. Мол, госучреждения такие плохие, а мы потом выйдем из них и освободимся. Это так не работает.

Во фрагменте, о котором ты говоришь, я описываю конкретный случай. Я работала в разных предвыборных штабах. У меня был положительный опыт работы, например с независимым кандидатом Лешей Миняйло, хотя тоже по-своему сложный. Мы были про честность, открытость, любовь к людям, хорошее отношение друг к другу, диалог. А был опыт работы в штабе Алены Поповой, и это для меня опыт негативный.

Я и моя коллега Соня Сно ушли от Алены в середине кампании. Мы шли работать на одну должность, а на нас навесили еще кучу обязанностей. В какой-то момент мы поняли, что занимаемся уже всем подряд — и буклетами, и соцсетями, и фрагментами политической программы. Штаб работал очень плохо, кампания шла плохо, да и с Аленой было плохо работать — она тот человек, который в три часа ночи посылает голосовое сообщение на шесть минут.

Последней каплей стало то, что в середине избирательной кампании Алена решила поменять фирменный стиль и цвета. В этот момент я взорвалась: поняла, что мне надо будет отдавать своей дизайнерке все на переделку, а ее уже замучили так, что просто невозможно. Тогда я высказала все, что думаю, и ушла. А потом началась странная история с зарплатой.

Сегодня мы понимаем, что гендер — это спектр, что все устроено иначе, а значит, женское письмо одновременно есть (потому что его веками задвигали), но и в каком-то смысле его нет, потому что непонятно, что такое женщина, что такое мужчина и что такое гендер. В общем, как нет для меня единого женского опыта, так и единого женского письма.

— Что за история?

— Алена стала предпринимать в наш с Соней адрес странные действия: обещала выплатить зарплату только после того, как я подпишу соглашение о неразглашении. Мы были не против, но все же показали его юристу. Юрист посоветовал внести правки, Алена согласилась. А потом она передумала и сказала, что выдаст деньги, только если мы подпишем изначальный документ.

Мы с Соней отказались, так и не получив половину зарплаты. А Алена стала распускать слухи, что я сливаю информацию в провластный штаб Вассермана и журналистам, хотя тогда я отказывалась от комментариев для СМИ. Она просила не рассказывать, что я уволилась из штаба, хотя мне нужно было искать новую работу, и я не представляла, как это совместить. Еще она рассказала штабу, что якобы из-за меня ее не выдвинуло «Умное голосование». И еще то, что ее из-за меня атаковало «Мужское государство» и Центр «Э». Там много чего можно рассказать, но я не буду. Это просто про то, как я столкнулась с абсолютно эксплуатирующим, неуважительным, враждебным отношением со стороны человека, который пропагандирует противоположные ценности.

— Почему ты не сразу рассказала об этом?

— Потому что боялась. Алена — человек с деньгами, у нее связи и юристы, а я искала себе бесплатного адвоката. Алена даже угрожала судом за то, что я опубликовала пост о поисках юриста.

Я не чувствую, что я с Аленой на одной стороне, не верю ее ценностям и тому, как она делает свои проекты. И у меня есть на это основания. Слова, которые она проговаривает вслух, перестали быть для меня правдой. И я не понимаю, как человек, который защищает права женщин, может так поступать со своей подчиненной. Ну и в ее политическом бэкграунде я сильно сомневаюсь, для меня она непрозрачный человек, непрозрачная кандидатка. Я ненавижу эту формулировку, но я вижу эксплуатацию фемповестки, о которой она говорит.

The Village Уже после интервью Дарья Серенко опубликовала пост, в котором рассказала про опыт работы в штабе Алены Поповой. В ответ бывшие сотрудники штаба написали открытое письмо, где изложили свою версию событий.

Сейчас The Village готовит материал по следам конфликта. Если у вас есть история, которой вы хотите поделиться, пишите на почту anna.kuznetsova@redefine.family

Примечание

Скрыть

«Чтобы представить институции без насилия, нужно представить другое государство»: про конституционный строй, фемдачу и горизонтальность

— Ты делаешь «Фемдачу», и со стороны кажется, что это та самая организация без насилия. Веришь ли ты, что девочки могут построить такие безопасные институции?

— Я не идеализирую себя или девочек. «Фемдача» — отличный проект, в котором все очень бережно устроено для приезжающих участниц. Но при этом я и другие организаторки были в довольно тяжелой ситуации.

После «Фемдачи» я лежала с выгоранием, потому что взяла на себя слишком много работы. Я и три другие организаторки были и уборщицами, и поварихами, и тренерками, и координаторками, и кураторками, и фандрайзерками, и эсэмэмщицами. В итоге у нас был конфликт, вместо одного человека пришел другой. Через три месяца стало легче: мы поняли, как и что делегировать. Но для человека, который ушел, эта ситуация, разумеется, неприятная, и я очень сожалею о том, что так произошло. Поэтому с моей стороны было бы лицемерно говорить, что я умею строить институции, где нет никаких коммуникативных сложностей.

— А как тогда сделать институцию, где не будет давления и власти?

— Этот вопрос уже про наше политическое воображение. Те институции, в которых я работала, напрямую зависят от того, как работает наше государство. Чтобы представить институции без насилия, мне нужно представить другое государство, где у власти стоят другие люди. Но мне 27, и я видела только одного президента, если брать в расчет мой сознательный возраст.

Я думаю, нам нужно пересмотреть концепцию власти — то, как она работает на государственном и политическом уровне. Но если я буду про это говорить, то меня и тебя посадят в тюрьму за свержение конституционного строя Российской Федерации. И круг замкнется.

Но мне близко представление о том, что к власти должны приходить не привилегированные, избранные кандидаты. Может быть, нам всем нужны случайные люди?

ПОЛИТИКА

Мертвые, случайные и иноагенты: Гид по необычным оппозиционным партиям современной России

Читать 

Фотографии: обложка — Татьяна Егорова, 1 — No Kidding Press

Share
скопировать ссылку

Тэги

Люди

Прочее

Новое и лучшее

Чайный бар Bobar, итальянский корнер Mamma Mia от White Rabbit Family и ресторан «Бор» от команды Björn

Московская плитка не выдержала зимы. Что говорят горожане?

Чем заняться в Москве с 14 по 23 января

Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро»

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Первая полоса

Чайный бар Bobar, итальянский корнер Mamma Mia от White Rabbit Family и ресторан «Бор» от команды Björn
Чайный бар Bobar, итальянский корнер Mamma Mia от White Rabbit Family и ресторан «Бор» от команды Björn
Чайный бар Bobar, итальянский корнер Mamma Mia от White Rabbit Family и ресторан «Бор» от команды Björn

Чайный бар Bobar, итальянский корнер Mamma Mia от White Rabbit Family и ресторан «Бор» от команды Björn

Московская плитка не выдержала зимы. Что говорят горожане?
Московская плитка не выдержала зимы. Что говорят горожане?
Московская плитка не выдержала зимы. Что говорят горожане?

Московская плитка не выдержала зимы. Что говорят горожане?

Чем заняться в Москве с 14 по 23 января
Чем заняться в Москве с 14 по 23 января Выставка про Цоя, фестиваль экспериментальной электроники и дегустация отечественного вина
Чем заняться в Москве с 14 по 23 января

Чем заняться в Москве с 14 по 23 января
Выставка про Цоя, фестиваль экспериментальной электроники и дегустация отечественного вина

Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро»
Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро» С первого «сборника хитов» группы — «Избранное»
Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро»

Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро»
С первого «сборника хитов» группы — «Избранное»

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина
Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина
Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина

Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина

Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика»
Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика» Рассказываем, как чекать свои привилегии и стать этичнее
Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика»

Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика»
Рассказываем, как чекать свои привилегии и стать этичнее

Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии
Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии
Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии

Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии

Жизнь в тюрьме, судьба оппозиции и будущее России
Жизнь в тюрьме, судьба оппозиции и будущее России Главное из интервью Алексея Навального журналу Time
Жизнь в тюрьме, судьба оппозиции и будущее России

Жизнь в тюрьме, судьба оппозиции и будущее России
Главное из интервью Алексея Навального журналу Time

«Я сделал вазэктомию»
«Я сделал вазэктомию»
«Я сделал вазэктомию»

«Я сделал вазэктомию»

Куда идти прямо сейчас: Гастрокритики и фуди советуют места для идеального бранча
Куда идти прямо сейчас: Гастрокритики и фуди советуют места для идеального бранча
Куда идти прямо сейчас: Гастрокритики и фуди советуют места для идеального бранча

Куда идти прямо сейчас: Гастрокритики и фуди советуют места для идеального бранча

Скидки, за которые надо платить: Почему программы лояльности превратились в подписки
Скидки, за которые надо платить: Почему программы лояльности превратились в подписки И какие новые варианты появились недавно (есть даже на поездки в метро)
Скидки, за которые надо платить: Почему программы лояльности превратились в подписки

Скидки, за которые надо платить: Почему программы лояльности превратились в подписки
И какие новые варианты появились недавно (есть даже на поездки в метро)

«Черная книга» эпохи Собянина
«Черная книга» эпохи Собянина 30 исторических зданий, которые потеряла Москва в прошлом году
«Черная книга» эпохи Собянина

«Черная книга» эпохи Собянина
30 исторических зданий, которые потеряла Москва в прошлом году

Что покупать в весенней коллекции Uniqlo U
Что покупать в весенней коллекции Uniqlo U Вечная классика и базовый гардероб в обновленных расцветках
Что покупать в весенней коллекции Uniqlo U

Что покупать в весенней коллекции Uniqlo U
Вечная классика и базовый гардероб в обновленных расцветках

«Событие» Анни Эрно: Почему история нелегального аборта во Франции 60-х актуальна и сейчас
«Событие» Анни Эрно: Почему история нелегального аборта во Франции 60-х актуальна и сейчас
«Событие» Анни Эрно: Почему история нелегального аборта во Франции 60-х актуальна и сейчас

«Событие» Анни Эрно: Почему история нелегального аборта во Франции 60-х актуальна и сейчас

«Спасите мою душу»:
Спецпроект
«Спасите мою душу»: С чем боролись художники, создавая свои работы
«Спасите мою душу»:
Спецпроект

«Спасите мою душу»:
С чем боролись художники, создавая свои работы

Скорее всего, вы пьете не настоящий матча. Как цветной напиток стал великим московским обманом
Скорее всего, вы пьете не настоящий матча. Как цветной напиток стал великим московским обманом
Скорее всего, вы пьете не настоящий матча. Как цветной напиток стал великим московским обманом

Скорее всего, вы пьете не настоящий матча. Как цветной напиток стал великим московским обманом

Как Пол Томас Андерсон переосмыслил жанр подростковой драмы в «Лакричной пицце»
Как Пол Томас Андерсон переосмыслил жанр подростковой драмы в «Лакричной пицце» Алиса Таёжная — о главном фильме этой зимы
Как Пол Томас Андерсон переосмыслил жанр подростковой драмы в «Лакричной пицце»

Как Пол Томас Андерсон переосмыслил жанр подростковой драмы в «Лакричной пицце»
Алиса Таёжная — о главном фильме этой зимы

Кто такие охотники за северным сиянием и как его увидеть под Петербургом
Кто такие охотники за северным сиянием и как его увидеть под Петербургом
Кто такие охотники за северным сиянием и как его увидеть под Петербургом

Кто такие охотники за северным сиянием и как его увидеть под Петербургом

Чайная пара, кружки и целый сервиз: Где покупать красивую посуду
Чайная пара, кружки и целый сервиз: Где покупать красивую посуду
Чайная пара, кружки и целый сервиз: Где покупать красивую посуду

Чайная пара, кружки и целый сервиз: Где покупать красивую посуду

Подпишитесь на рассылку