1 июля, пятница
Москва
Войти
Люди в городе22 февраля 2022

Сотрудники «Мемориала» «В этом и проблема — мы независимы»

Сотрудники «Мемориала»

28 декабря прокуратура Москвы вынесла решение о ликвидации «Международного Мемориала», который еще в 2016 году признали иностранным агентом. The Village поговорил с тремя сотрудниками «Мемориала» о том, можно ли их ликвидировать, об изменениях в работе в последние месяцы и о том, кто стоит за «Мемориалом».

Вася Старостин

работает в архивах и водит экскурсии


Иноагент — неприятная ремарка, которая не влияла на мою работу. А вот НОДовцы регулярно влияли. Когда с ними сталкиваешься впервые, страшновато. Они орут, пытаются облить зеленкой, но и к ним привыкаешь. Мы все до конца не понимаем, что значит «ликвидация» с юридической точки зрения. Наши архивы принадлежат другой организации, которая формально не связана с «Мемориалом» и не является иноагентом, поэтому они в безопасности.

Мы будем думать, что делать дальше, если формально нас уже не будет существовать. Если продолжать работу, какова вероятность, что нас не признают экстремистами? Ведь во время процесса по ликвидации нас обвиняли в оправдании нацизма. Последние месяцы я ухожу из офиса около 12 часов ночи и работаю по выходным. Мы мощно мобилизовались, в том числе потому, что поддержка извне очень чувствуется — приятно знать, что людям не все равно.

Я окончил институт восточных культур и античности в РГГУ по специальности индолог-востоковед. Еще в школьные годы я проникся темой репрессий, когда прочитал Шаламова, ходил и на «Возвращение имен». В «Мемориале» работала подруга моей мамы, им нужна была помощь со сканированием архива, а я как раз получил бакалавра и искал работу. «Если „Мемориал“, надо идти», — подумал я.

Начинал я с оцифровки архивов. Сначала чувствовал себя опустошенным из-за писем, которые часто прилагаются к делам, за которыми стоит большая боль. Потом я понял, что нужно ставить эмоциональный блок, иначе не смогу работать. Первые несколько раз читал историю человека и думал: «Мрак». А в сотый раз, читая, думал: «Ничего особенного, меня уже это совершенно не удивляет». Нехороший эффект, сейчас я стараюсь удерживаться посередине — не вовлекаться эмоционально в каждое из тысячи архивных дел, но и не становиться искусственно равнодушным.

Потом я занимался школьным конкурсом: дети присылали нам истории репрессий в своих семьях и небольших населенных пунктах. В 2018 году я работал координатором волонтеров, но быстро выгорел. Тяжело общаться с большим количеством людей, к тому же я параллельно учился в магистратуре, не хватало сил и времени.

Сейчас я продолжаю заниматься следственными делами в Государственном архиве РФ. Пишу короткую справку про человека: год рождения, краткая биография, где работал, что делал, за что судили, когда арестован, на каком основании, какой получил срок, дальнейшая судьба. Поколение людей, проходивших по этим делам, — потерянное. По официальному делу сложно понять что-то о личности человека, а личные письма и жалобы интересны, потому что видишь, как жили люди, как мыслили.

Недавно мне попалась процессуально интересная история про мужчину, которого обвиняли в педофилии. Он жил в коммунальной квартире и изнасиловал дочку соседей, она рассказала родителям, те написали заявление в милицию. По ходу дела произошла потасовка между отцом девочки и подозреваемым насильником. Насильника арестовали. Дело заканчивается обвинительным приговором, а дальше справочка: приговор отменить, потому что во время потасовки с отцом девочки преступник сказал что-то антиреволюционное. И начато новое дело уже с увеличенным сроком.

В 2019 году я провел первую экскурсию в рамках проекта «Это прямо здесь. Топография террора». Мы рассказываем историю репрессий через карту города. Мои маршруты: Лубянка и Таганка, которая больше связана с репрессиями 1920-х годов, с гонениями на религию. Обычно люди гуляют и даже не осознают: буквально справа здание, в котором расстреляли несколько тысяч человек. В основном на экскурсии приходят люди, которые разделяют наши ценности, но бывают и особенные случаи. Как-то я рассказывал про историю ВЧК, про первые расстрелы и услышал: «Да надо было их всех расстрелять». Конечно, меня удивляет жестокость тех людей, но, когда со мной завязывают диалог, появляется шанс изменить мнение человека. В любом случае я всегда общаюсь уважительно. Последние два месяца экскурсии были особо популярны: приходили толпы человек по 30.

Наташа Ракитина

постоянная волонтерка «Мемориала», работала с архивом остарбайтеров, организовывала и придумывала выставку «Постскриптум»


2021 год вышел суперполитическим. В январе все мои знакомые успели посидеть в автозаках, съездить в Сахарово, выплатить штраф. Потом дело DOXA, которое связано с моим ближайшим окружением: Алла Гутникова учится на курс старше, и мы вместе с ней и другими коллегами и коллежанками делаем лабораторию документального театра «Факультет.doc». Мне эти события дались достаточно тяжело, потому что все это, конечно, вызывает какой-то хаотичный и неконтролируемый страх, и, пожалуй, единственное, что помогало, — ощущение сообщества и реальные действия поддержки. Каждый раз новое знакомое имя в списках задержанных пугает меня, как в первый, я просто впадаю в оцепенение.

В моей семье боятся участвовать в политике. Папа мне как-то сказал: «Наташа, ко мне на работу в лабораторию оттуда приходили. Говорили, чтобы ты увольнялась». Папа работает в государственном учреждении, я бы даже поверила в эту историю, если бы делала что-то провокативное. Скорее всего, он за меня переживал и пытался так обезопасить. Часто слышу от родителей: «Не ходи к судам, не лезь никуда». Я могу понять их, но сама поступаю иначе.

Про «Мемориал» я узнала в 2015 году, когда подружка позвала меня на «Топографию террора» — экскурсию по Лубянке. В 10-м классе в школу пришла выпускница и рассказала, что в «Мемориале» можно поработать с архивом дел остарбайтеров. Позже я узнала, как появился этот архив. В 1989 году депутаты фракции «зеленых» бундестага заговорили о компенсациях за рабский труд миллионов людей из Восточной Европы во время войны. С вопросами о судьбе этих людей они обратились в «Мемориал», и оказалось, что об остарбайтерах известно мало. В 1990 году в газете «Неделя» (воскресное приложение к «Известиям») появилась заметка, из которой можно было сделать ошибочный вывод: за принудительный труд в Германии вскоре начнут выплачивать пенсию (на самом деле — разовые выплаты), а помогать в этом будет «Мемориал». Заметку перепечатали в сотнях местных газет, и вскоре в «Мемориал» пришли тысячи писем бывших остарбайтеров. Говоря про остарбайтеров, часто используют словосочетание «угнали в рабство». Даже в советских документах используется эта формулировка.

  Часто слышу от родителей: «Не ходи к судам, не лезь никуда». Я могу понять их, но сама поступаю иначе

Летом 2017 года после 10-го класса я стала волонтерить и в «Мемориале» и подтянула одноклассниц. В архиве накопилось огромное количество дел, и за лето мы не успели разобрать их, поэтому мне и подружкам предложили остаться на ставку. Когда за работу предложили деньги, я даже не поняла зачем, ведь и так все чудесно. Днем я училась и работала, вечером тусовалась со школьными друзьями — жила классной и насыщенной жизнью. К зиме 2017 года мы разобрали архив. Параллельно формировалось и мое политическое мировоззрение. В 2017-м проходили митинги и в поддержку Навального, и против блокировки Telegram, а моя маленькая работа стала отчасти выражением политической позиции.

Я работала со справками КГБ, с паспортами, с дневниками, фотографиями. Начинала я вдумчиво, но спустя неделю работы поняла, что не хватает сил читать, пропуская всю информацию через себя. Помню историю мужчины, которого угнали работать в Германию на завод, он сбежал, и за это его упекли уже в концлагерь. Когда узников освободили советские войска, его определили в проверочно-фильтрационный лагерь в СССР. Смершевец спросил: «Почему у тебя бритая голова?» По этой причине его отправили уже в советский концлагерь. Две страницы A4 — и десять лет жизни человека. Остарбайтеры — это несколько миллионов людей, о которых не пишут в учебниках истории. Я знаю только один школьный учебник, где «осты» упоминаются в двух предложениях: «А еще в этот период угоняли на работы в Третий рейх. После освобождения люди смогли вернуться домой».

Вообще, остарбайтеры — это чаще всего женщины, а женскую историю войны в принципе мало изучают. После войны все по возможности скрывали, что были в Германии, иначе появились бы проблемы с работой, получением образования, в семье. Я помню такую историю: жена после многих лет совместной жизни призналась мужу, что была в Германии, он подал на развод.

В 2019 году в «Театре.doc» мы устроили классический спектакль-читку, для которого выбрали два письма из архива 1989 года. Автор первого — мужчина, родившийся в 1939 году и в младенчестве попавший в Германию, пишет о деле своей матери, которую обвинили в помощи немецким оккупантам, но оправдали. Авторка второго письма красочно описывает этот период своей жизни: полицая с автоматом, выгонявшего на тяжелейшую 12-часовую работу, жестокую комендантшу Эльзу, бьющую рабочих, и неудачный побег из лагеря.

Когда я поступила на культурологию в «Вышке», времени стало меньше, но я продолжала участвовать в волонтерских проектах «Мемориала». Работала в ГАРФе: мы смотрели в документы в папках, отправляли запросы на сканирование для нашего сайта — ost-west.memo.ru. Мы также работали с данными из немецких архивов. Забавно, что с немцами намного проще выйти на контакт, никаких бюрократических сложностей и многоступенчатого обоснования, зачем тебе нужна информация.

Я сомневалась, могу ли давать это интервью, ведь я не провожу все свое время в «Мемориале». Потом осознала, что «Мемориал» — часть не только моего социального и интеллектуального опыта, но и часть моей идентичности. Здесь я поняла, в какой сфере мне интересно реализовываться. Работа в «Мемориале» в каком-то смысле предопределила и укрепила мои установки, касающиеся не только взгляда на историю и политику, но и в более широком смысле — на жизнь. В политике может происходить что угодно, но невозможно игнорировать базовые понятия, справедливость, невозможно игнорировать исторический опыт, более того, невозможно отрицать реальность. Замалчивание и сокрытие становятся инструментами манипуляций, которые разрушают жизни и судьбы людей. Принятие и понимание прошлого во многом освобождает и помогает двигаться дальше с уже усвоенными уроками и опытом.

28 декабря, когда приняли решение о ликвидации, я поднималась по Поварской и услышала крики «Позор». Трясущейся рукой достала телефон, открыла твиттер и увидела, что 40 секунд назад появился твит: «„Мемориал“ ликвидирован». Умом я не сомневалась, но поверить все равно было сложно. Мир сломался в те минуты. Происходит какой-то фарс, и, кажется, хуже уже не будет, но становится только хуже.

Саша Поливанова

куратор культурных программ


Мы работаем с памятью. Каждый наш рассказ про расстрелянного человека — это не история про расстрел, а преодоление исторического забвения. Задача репрессий — убить человека, убить память о нем. Каждое высказывание и напоминание — это победа над забвеньем.

Моего прапрадеда расстреляли в 1937 году. Я всегда об этом знала, но ни я, ни родители не застали его, поэтому эта история воспринималась не как что-то личное, а скорее как исторический контекст, в котором оказалась и моя семья тоже. Я помню ощущение, когда раньше родители просили не распространяться о репрессиях, а потом вдруг все заговорили о них.

В подростковом возрасте я прочла произведения «Ночевала тучка золотая» Приставкина, «Крутой маршрут» Евгении Гинзбург, «Один день Ивана Денисовича» Солженицына, которые произвели на меня сильное впечатление. Во время учебы в университете я уехала в Швецию, какое-то время жила на две страны. Помню и рейдерский захват НТВ, и отмену губернаторских выборов, и арест Ходорковского в 2003 году — все ощущалось как смещение вектора, надежда на который была в 90-е.

В 2007 году меня позвали работать в отдел культуры посольства Швеции. В 2008 году мы делали дискуссию «Как закончить историю СССР», позвали коллег из «Мемориала», и там я познакомилась с Митей Кокориным, директором по развитию. Потом уехала на год в США по Сахаровской стипендии по правам человека, изучала вопросы социальной терапии и способы преодоления тоталитарного прошлого. Когда вернулась, Митя позвал меня работать в «Мемориал».

Я стала куратором культурных программ. За 20 лет работы в «Мемориале» накопилось много исследований, которыми хотелось поделиться. Эти толстые книжки с мелким шрифтом, сайты с длинными списками или архивные документы, написанные непонятным почерком, нужно было адаптировать и сделать интересными. Когда я пришла, у «Мемориала» был имидж, который тогда характеризовали словом «демшиза». Будто «Мемориал» — ужасные зануды, которые бубнят про права человека, пока все ходят на вечеринки и живут обычной жизнью. Хотелось, чтобы организация говорила о ценностях на понятном языке, находила точки соприкосновения с разными поколениями, вступала в диалог, а не сеяла просвещение сверху вниз.

  Главная опасность «Мемориала» для государства как раз в том, что он не иностранный агент

К нам начали приходить на практику студенты «Вышки», МГУ и РГГУ, которые потом оставались волонтерами и сотрудниками. Тогда же мы сделали театральный фестиваль «Драма памяти» вместе с «Театром.doc». Выпускники «Седьмой студии» Кирилла Серебренникова взялись за этот проект. Один из спектаклей строился на основе материалов суда над Бродским — Женя Беркович поставила «Человека, который не работал».

Мы стали «иностранным агентом» до того, как это стало мейнстримом, — в 2016 году. Тогда многие испугались и перестали с нами сотрудничать. Ждали, что будет дальше, но сначала действий от государства не последовало. Вместо этого НОДовцы срывали наши мероприятия, в государственных СМИ писали, что мы получаем деньги от Госдепа, на центральном телевидении транслировали мерзкие репортажи. Тем не менее в течение года-двух большинство контактов восстановились.

В 2019 году началась новая волна: на нас свалились огромные штрафы за якобы нарушение закона об иностранных агентах. На главном сайте мы отметили, что признаны иноагентом, а в соцсетях нет. В законе об иноагентах невнятно указано, как и что нужно маркировать. Видимо, написали так, чтобы закон можно было использовать как хочется. Все коллаборации, которые мы с трудом выстраивали, разрушились. С нами перестали сотрудничать школы, библиотеки, музеи, кому-то мы и сами перестали предлагать партнерство, чтобы не ставить в неловкое положение.

В 2021 году ситуация совсем обострилась. 14 октября на «Мемориал» во время кинопоказа напали хулиганы. Я бы описала это так: ты находишься в пространстве, которое знаешь и любишь, вдруг в него врывается много людей, орущих «мордой в пол», и тебе становится страшно. Длилось все минут 20. Мы вызвали полицию, которая вместо того, чтобы разобрать, кто на нас напал, решила всех запереть в помещении, провести обыск и взять объяснения с пришедших зрителей — «откуда они узнали о мероприятии и почему пришли». Адвокатов и юристов не пускали в здание, но они пробрались через окно и добились отмены обыска. На следующий день отдел борьбы с экономической преступностью (ОБЭП) принес нам огромный список документов за 30 лет, которые мы должны были предоставить за две недели. Мы по частям приносили документы, а ОБЭП искал экономические преступления. После ликвидации он замолчал, но дело висит.

С 2020 года мы пытались принять документ о политике безопасной среды, защищающий всех коллег от дискриминации на разной почве внутри нашего сообщества. Мы изучали варианты и долго спорили. 11 ноября проходила встреча, посвященная итоговой редакции этого документа, мы вносили последние правки. В середине собрания я увидела в телефоне сообщение: «Прокуратура подала иск о ликвидации „Мемориала“». А мы еще не закончили обсуждение правок, и если я сейчас скажу о новости, мы так и не примем этот документ. Я не слушала обсуждение, делала записи на автомате, но тут исполнительный директор тоже заглянула в телефон и увидела то же сообщение. Политику безопасной среды, кстати, мы в итоге приняли, но в другой день.

«Мемориал» — это сообщество людей. Ликвидировать нас невозможно. Мы — это не только сотрудники «Мемориала», это люди, которые пишут нам и хотят найти информацию. «Мемориал» будет жить, но пока неясно, в каком виде. Решение суда необходимо исполнить, но сначала мы будем вести юридическую компанию, подавать на апелляцию. К тому же, когда приняли закон об «иностранных агентах», многие НКО, в том числе «Мемориал», подали в Европейский суд по правам человека общую жалобу, ведь закон нарушает международные правовые нормы, но суд так и не рассмотрел ее. На этот случай есть Правило 39 — это чрезвычайный механизм ЕСПЧ, который позволяет судьям до рассмотрения жалобы защищать заявителя. Поскольку суд так и не рассмотрел жалобу на закон, но сам факт его существования угрожает жизни организации, ЕСПЧ потребовал приостановить ликвидацию до рассмотрения жалобы. Посмотрим, выполнит ли Россия это требование. А мы в любом случае продолжим в каком-то виде работать.

После истории с ликвидацией нам приходит еще больше запросов: люди ищут информацию о репрессированных родственниках. Мы чувствуем, что по-прежнему нужны. Главная опасность «Мемориала» для государства как раз в том, что он не иностранный агент. «Мемориал» — независимая ни от кого организация, отвечающая только на запрос общества. В этом и проблема — мы независимы. А в авторитарном государстве не может быть ничего неподконтрольного.

Share
скопировать ссылку

Читайте также:

«Судьи начинают бояться»: Кто и зачем ходит слушателем на суды
«Судьи начинают бояться»: Кто и зачем ходит слушателем на суды The Village поговорил с людьми, чье хобби — ходить по судебным заседаниям
«Судьи начинают бояться»: Кто и зачем ходит слушателем на суды

«Судьи начинают бояться»: Кто и зачем ходит слушателем на суды
The Village поговорил с людьми, чье хобби — ходить по судебным заседаниям

Тэги

Прочее

Новое и лучшее

«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове»

«При Олеге такого не было»: Что сейчас происходит с «Тинькофф-банком» и как забрать из него свою валюту

«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум»

«Один большой курьез»: Как прошла Московская неделя моды

«Разведенка без семьи и с детьми от любовниц решил установить День семьи, любви и верности»

Первая полоса

«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию
«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию
«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию

«Он разрушает мне жизнь»: Участница Pussy Riot Ольга Борисова — о сталкере, из-за которого ее не пустили в Грузию

«Идея была моя, но сделал это не я»
«Идея была моя, но сделал это не я» Как интернет реагирует на комиков, пошутивших про изнасилование
«Идея была моя, но сделал это не я»

«Идея была моя, но сделал это не я»
Как интернет реагирует на комиков, пошутивших про изнасилование

«С точки зрения искусства это убийство»
«С точки зрения искусства это убийство» Реакция режиссеров, актеров и критиков на закрытие «Гоголь-центра»
«С точки зрения искусства это убийство»

«С точки зрения искусства это убийство»
Реакция режиссеров, актеров и критиков на закрытие «Гоголь-центра»

Не мать Тереза — чем известна новый программный директор V-A-C Алиса Прудникова

Не мать Тереза — чем известна новый программный директор V-A-C Алиса Прудникова

Не мать Тереза — чем известна новый программный директор V-A-C Алиса Прудникова

Не мать Тереза — чем известна новый программный директор V-A-C Алиса Прудникова

The Village становится платным
The Village становится платным Как продолжить читать нас
The Village становится платным

The Village становится платным
Как продолжить читать нас

«Один большой курьез»: Как прошла Московская неделя моды
«Один большой курьез»: Как прошла Московская неделя моды За моду взялись «настоящие патриоты»
«Один большой курьез»: Как прошла Московская неделя моды

«Один большой курьез»: Как прошла Московская неделя моды
За моду взялись «настоящие патриоты»

Десять лет колонии за пять предложений в соцсети
Десять лет колонии за пять предложений в соцсети Как на адвоката Дмитрия Талантова завели уголовку за дискредитацию российской армии
Десять лет колонии за пять предложений в соцсети

Десять лет колонии за пять предложений в соцсети
Как на адвоката Дмитрия Талантова завели уголовку за дискредитацию российской армии

Слово редакции
Слово редакции Ридерки и ридеры проекта — об идее опен-колла, выборе текстов и роли литературы в мире, где идет *****
Слово редакции

Слово редакции
Ридерки и ридеры проекта — об идее опен-колла, выборе текстов и роли литературы в мире, где идет *****

«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове»
«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове» Михаил Бородин — о фильме «Продукты 24» и рабстве в России
«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове»

«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове»
Михаил Бородин — о фильме «Продукты 24» и рабстве в России

Мошенники рассылают письма от имени The Village
Мошенники рассылают письма от имени The Village Рассказываем, что об этом известно
Мошенники рассылают письма от имени The Village

Мошенники рассылают письма от имени The Village
Рассказываем, что об этом известно

«Разведенка без семьи и с детьми от любовниц решил установить День семьи, любви и верности»
«Разведенка без семьи и с детьми от любовниц решил установить День семьи, любви и верности» Реакция твиттера на праздник, который ввел Путин
«Разведенка без семьи и с детьми от любовниц решил установить День семьи, любви и верности»

«Разведенка без семьи и с детьми от любовниц решил установить День семьи, любви и верности»
Реакция твиттера на праздник, который ввел Путин

Без Шампани и новозеландского совиньона: Что происходит с вином в России
Без Шампани и новозеландского совиньона: Что происходит с вином в России Леонид Стерник — о том, какое вино мы будем пить теперь и стоит ли делать запасы
Без Шампани и новозеландского совиньона: Что происходит с вином в России

Без Шампани и новозеландского совиньона: Что происходит с вином в России
Леонид Стерник — о том, какое вино мы будем пить теперь и стоит ли делать запасы

Миша рисовал поверх свастик кошек в Тбилиси. Кошку приняли за символ российской агрессии, а художнику угрожали ножом
Миша рисовал поверх свастик кошек в Тбилиси. Кошку приняли за символ российской агрессии, а художнику угрожали ножом
Миша рисовал поверх свастик кошек в Тбилиси. Кошку приняли за символ российской агрессии, а художнику угрожали ножом

Миша рисовал поверх свастик кошек в Тбилиси. Кошку приняли за символ российской агрессии, а художнику угрожали ножом

«Раненые и убитые — это не „побочные следствия“ войны, а ее смысл и необходимость»
«Раненые и убитые — это не „побочные следствия“ войны, а ее смысл и необходимость» Отрывок из книги «Разум в тумане войны. Наука и технологии на полях сражений»
«Раненые и убитые — это не „побочные следствия“ войны, а ее смысл и необходимость»

«Раненые и убитые — это не „побочные следствия“ войны, а ее смысл и необходимость»
Отрывок из книги «Разум в тумане войны. Наука и технологии на полях сражений»

Авторка романа «Южный Ветер» Даша Благова — о радио в психбольнице, жизни на Кавказе и депрессии

Авторка романа «Южный Ветер» Даша Благова — о радио в психбольнице, жизни на Кавказе и депрессии

Авторка романа «Южный Ветер» Даша Благова — о радио в психбольнице, жизни на Кавказе и депрессии

Авторка романа «Южный Ветер» Даша Благова — о радио в психбольнице, жизни на Кавказе и депрессии

ООН говорит, что ***** в Украине может привести к голоду. О чем речь? Россию это тоже затронет?
ООН говорит, что ***** в Украине может привести к голоду. О чем речь? Россию это тоже затронет?
ООН говорит, что ***** в Украине может привести к голоду. О чем речь? Россию это тоже затронет?

ООН говорит, что ***** в Украине может привести к голоду. О чем речь? Россию это тоже затронет?

Новые брачные: зачем молодые люди женятся во время *****
Новые брачные: зачем молодые люди женятся во время ***** Исследование социологини Кати Дегтяревой
Новые брачные: зачем молодые люди женятся во время *****

Новые брачные: зачем молодые люди женятся во время *****
Исследование социологини Кати Дегтяревой

«Если человек готов отстаивать убеждения, в армию его не призовут»
«Если человек готов отстаивать убеждения, в армию его не призовут» Юрист Арсений Левинсон — об альтернативной службе
«Если человек готов отстаивать убеждения, в армию его не призовут»

«Если человек готов отстаивать убеждения, в армию его не призовут»
Юрист Арсений Левинсон — об альтернативной службе

«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум»
«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум» И готовы ли платить дальше
«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум»

«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум»
И готовы ли платить дальше

«В СИЗО я стараюсь оставаться максимально свободным человеком»
«В СИЗО я стараюсь оставаться максимально свободным человеком» Рассказ Вики Петровой, которая попала в СИЗО из-за антивоенного поста во «ВКонтакте»
«В СИЗО я стараюсь оставаться максимально свободным человеком»

«В СИЗО я стараюсь оставаться максимально свободным человеком»
Рассказ Вики Петровой, которая попала в СИЗО из-за антивоенного поста во «ВКонтакте»

Подпишитесь на рассылку