27 июня, понедельник
Москва
Войти
Люди в городе22 апреля 2022

Истории независимых журналистов, оставшихся в России

Истории независимых журналистов, оставшихся в России

В России введена военная цензура. Независимая журналистика находится под репрессиями государства. Радиостанция «Эхо Москвы» ликвидирована, «Новая газета» и телеканал «Дождь»* приостановили работу, заблокированы сайты интернет-изданий The Village, Meduza*, «Медиазона»*, «Холод», Doxa, «Русская служба BBC» и другие. Многие журналисты покинули страну из-за принятого закона о фейках и запрете дискредитации войск РФ. Но уехали не все.

Автор The Village Федор Панфилов поговорил с журналистами независимых СМИ, которые остались в России и продолжают работать даже в условиях военной цензуры.

Василий Полонский

корреспондент телеканала «Дождь»*


24 февраля я проснулся рано утром, и первое, что увидел, — Владимир Путин от своего имени начал ***** на территории Украины. Я никогда не голосовал за этого человека, никогда не поддерживал никакие из его идей и инициатив. Однако, как бы мне этого ни не хотелось, он начал эту ***** и от моего имени тоже. Он воюет с моими друзьями и коллегами. Моя бабушка родилась в Харькове. Некоторым моим товарищам пришлось бежать из Киева, другие находятся там с оружием в руках. С этим невозможно смириться.

В первые дни весь коллектив телеканала плакал. И взрослые мужики, и молодые мальчики, и девочки, и женщины — все с мокрыми глазами. Наш коллектив всегда был сплоченным, отличался разными шутками, прибаутками и положительной атмосферой. Но в тот момент все отключились и работали на автомате. Практически никто не спал. Никто не говорил: «У меня сегодня выходной, я не выйду на работу».

Мы работали в обычном формате, пока прямо во время эфира нашему юристу и главному редактору не начали активно звонить из Роскомнадзора с прямым намеком: «Вас закроют, если вы продолжите говорить слово „*****“!»

Первоначально нам сказали, что мы должны опираться только на официальные российские источники, а потом сказали и про слово, которое нельзя называть. Как изменилась наша работа? Мы стали внимательнее, намного внимательнее проверять каждое видео, каждый материал, который идет в эфир. В том числе мы узнавали информацию на местах, потому что у многих коллег есть родственники или друзья в городах Украины. Например, я в первые дни звонил товарищам в Харьков и в Мариуполь, чтобы уточнить достоверность информации: присылал им видео из соцсетей с вопросом: «Ребят, у вас было что-то подобное? Что-то видели?» В основном все факты подтверждались. Особенно тщательно мы проверяли информацию с разбитыми и сожженными колоннами российских войск, потому что, как мы поняли, они больше всего нервировали министерство обороны и администрацию президента.

Из-за цензуры мы были вынуждены убрать из титров в эфире слово «*****». На сайте оно осталось, из-за чего, скорее всего, его и заблокировали. Я много работал в кадре и говорил: «Так называемая спецоперация». Главный редактор очень просил меня не делать так, потому что мой сарказм слишком легко считывался, но невозможно же говорить о *****, не используя самого слова, поэтому оно периодически проскальзывало. Например, в последнем эфире нам давал комментарий солист группы «Океан Эльзы». Мне в ухо шеф-редактор говорил: «Поправь его! Он говорит слово „*****“!» Совесть просто не дала мне этого сделать. Уже после его речи я зачитал обязательное сообщение, на котором настаивает Роскомнадзор: ввод войск на территорию Украины — это не *****, а специальная операция. Но прервать его в тот момент было бы преступлением.

Мы яркие и всегда на виду, поэтому ждали, что нас закроют с начала 2021 года. Тогда Алексей Навальный вернулся в Россию, что мы активно освещали. Нам многие хейтеры говорили: «Вы — теперь „Навальный ТВ“». Затем в августе нас признали иностранным агентом. Когда заблокировали сайт, не все сотрудники телеканала были готовы остаться в России — велик риск преследований. Я и некоторые коллеги, которые еще были в стране, два дня совместными усилиями вели эфир «Дождя»*. Уехавшие, наверное, поступили правильно, потому что никто не чувствовал себя в безопасности. Оставшиеся — это храбрейшие люди. Нам всем было страшно, но мы пересилили себя, провели эфир даже в той тяжелейшей обстановке. Это был самый настоящий журналистский подвиг. Меня до сих пор переполняет чувство гордости за команду.

На нас рассчитывают люди. Мы не можем бросить их. Если мы сдадимся, миллионы людей останутся один на один с ложью и пропагандой

3 марта в конце эфира мы объявили, что, пока не ясны все юридические основания и понятия закона, мы не можем продолжать работать в привычном формате. Мы все понимали, в какой стране живем, поэтому не стали ждать окончательного закрытия и самостоятельно приостановили работу, чтобы взять паузу на неопределенный срок и все обдумать.

Перед последним эфиром на летучке объявили о приостановке работы. Все проплакались. Минут за десять до начала эфира я сел в кресло и вдруг понял, что дико нервничаю. Такого со мной давно не случалось. Я написал жене, что очень волнуюсь, и только она смогла меня немного успокоить. В конце я даже не смог нормально подвести к речи Натальи Синдеевой. Эмоции подкатывали, поскольку мне дорог каждый человек в студии. Пытался сдержать слезы, потому что здесь и сейчас происходит непростой и важный момент в жизни. После эфира было горько и обидно.

На отъезд трудно решиться. Они находятся за границей, вдалеке от дома, многие не могут обналичить средства. Я думаю, что большинство коллег напугала угроза семьям — кто знает, что с ними может случиться. Некоторые молодые журналисты сорвались, когда увидели, что бегут более старшие и опытные коллеги. Я над ними переодически по-доброму подшучиваю: «Ты куда поехал, что с тобой будет вообще, кому ты нужен?» Но когда старший товарищ по работе встает и говорит: «Слушайте, ребят, я поехал отсюда и вам советую, беру билет и уезжаю», — не испугаться сложно.

Никто не хочет играть в русскую рулетку — штраф либо срок. Никто все-таки не становился журналистом с установкой «я готов за свою профессию сесть или умереть». Не нужно обвинять их в трусости. Никто не подписывал клятву на крови, что должен остаться. Единственное, что они действительно обязаны делать, — любым способом рассказывать людям правдивую информацию.

Журналисты сегодня уже не могут считать себя неприкосновенными. Раньше на митингах мы знали, что просто делаем свою работу и с нами ничего не случится. Даже если журналиста задержат, его все равно отпустят, мы же люди, которые собирают и передают информацию. Сегодня же на нас нападают и закрывают наши редакции. Никто не думал, что журналистов будут сажать за работу. Мне кажется, если они захотят, скоро запретят определенные буквы. Например, если произносишь В, О и так далее — штраф. Меня будут звать просто Ся. Звучит смешно, но в реальности ничего смешного нет. Россия уже давно стала тоталитарным государством.

Однако я происходящие события воспринимаю немного проще остальных. У меня все деды, прадеды либо сидели, либо репрессированы. Я сделан из того же теста. Почему я должен бояться? Я не боюсь! Да, я переживаю за некоторых близких родственников, которые не готовы существовать в таком опасном формате, — ну ничего страшного, в случае чего мы их вывезем, а сами останемся.

Новые ограничения, закон о фейках, запрет на определенные слова — все это меня не особо пугает. Во-первых, я как юрист могу сказать, что этот закон, принятый в дикой спешке, является откровенным актом военной цензуры и никоим образом не соответствует ни Конституции, ни закону о СМИ. Во-вторых, хорошо, допустим, оштрафуют нас. Или, может быть, даже посадят. Все равно в определенный момент, рано или поздно, мы выйдем. Не расстреляют же нас. Я же сам военкор по призванию, работал на ***** и всегда мечтал делать это.

Мы все живем в эпоху VPN, так что люди найдут способы читать и слушать

Я всегда говорил и знал, что точно останусь в России, что бы ни случилось. Переломный момент случился во время свадебного путешествия по США. Именно в Америке я понял, что делать мне в другой стране нечего. Зачем там русскоговорящий журналист? Все, что меня интересует, заботит и тревожит, в России. Я хочу жить и работать здесь, почему меня пытаются лишить такой возможности? Когда началась *****, я предложил супруге эмигрировать, но она отказалась уезжать без меня. Сейчас разные СМИ предлагают мне сотрудничать — я даже пишу заметки в виде дневника о том, как сейчас проходит моя жизнь, что происходит в стране и так далее. Пока моих сбережений на жизнь хватает.

В определенный момент уже после того, как все началось, у меня был порыв уехать. Но буквально через несколько минут я очнулся и такой: «Ну *****, а зачем?» Разве что свои и так небольшие сбережения потрачу за границей в два раза быстрее, чем тут. К тому же почти все в моей семье — журналисты, поэтому они улыбнулись и сказали: «Васек, оставайся! Зачем тебе куда-то ехать?»

Я вообще человек плана Б, и в моей голове он существует, конечно. Но пока могу, буду бороться. Они хотят нас всех выжить, чтобы мы сдались, пока они продолжают удерживать власть, проливать кровь, сажать, пытать и так далее. Сейчас они меняют законы под себя, и я не хочу это оставлять безнаказанным. Но если ко мне придут люди, которым я доверяю, и скажут: «Василий, ситуация такая — за тобой завтра приедут и будут судить по статье до 15 лет», — я, наверное, соберу вещи и покину страну. Или, допустим, на Тверской меня возьмут меня за локти и уведут в затонированный автомобиль. Надеюсь, что до этого не дойдет, но кто знает?

Мне сильно помогает супруга. Мы с ней сами по себе люди бодрые, поэтому я еще пытаюсь поддерживать своих товарищей. Сейчас важно говорить друг с другом и поддерживать контакт. Журналистам сложно переключаться, потому что зачастую мы пропускаем все новости через себя. Главное, не уходить сильно в себя и не пить! Если уж и хочется залить беду алкоголем, то хотя бы не в одиночестве. Надо стараться оставаться энергичными, сконцентрироваться на работе, на близких, на чем-то, что дает смысл. Я сейчас пересматриваю любимые фильмы и перечитываю книги.

Формулировки типа «журналистика умерла» неправильные. Да, кто-то уйдет из профессии, кто-то, может быть, станет чуть аккуратнее вести свою деятельность, кто-то уедет. Но я на 100 % уверен, что здесь все еще есть и точно будут достойные представители нашей профессии, которые будут продолжать качественно работать. Всем рты заткнуть не выйдет. Да, сейчас работать будет трудно. Да, мы теперь становимся полушпионами, будем публиковаться под псевдонимами, кто-то будет выпускать самиздаты. Но в конечном итоге эти события могут превратить журналистку в нечто новое и очень сильное. Она и так, как мне кажется, находилась на высоком уровне.

Мы становимся полушпионами, будем публиковаться под псевдонимами, кто-то будет выпускать самиздаты. Но в конечном итоге эти события превратят журналистку в нечто новое и очень сильное

Существует идиотская логика, по которой считается, что советское кино, театр, музыка и журналистика были на высоком уровне, потому что их сильно цензурировали. Они всегда находились в состоянии бесконечного напряжения и придумывали разные приемы, чтобы обойти цензуру. У нас, конечно, ситуация другая, но, когда ты пытаешься загнать журналиста в угол, он всегда что-нибудь придумает.

Больших независимых изданий, как «Дождь»*, «Эхо Москвы» или «Новая газета», в ближайшее время не будет в России, но мы уже видим, как многие сотрудники закрытых СМИ работают в ютьюбе, другие печатаются в еще не закрытых медиа. Не знаю, смогут ли они обрести ту же силу и влияние на аудиторию, какой она была до этого, но сегодня мы все живем в эпоху VPN, так что люди найдут способы читать и слушать.

Я очень хочу сказать всем коллегам, которые сейчас в отчаянии: останавливаться нельзя! На нас рассчитывают люди. Мы не можем бросить их. Если мы сдадимся, миллионы людей останутся один на один с ложью и пропагандой. Людям нужны независимые источники информации, и мы не можем их предать.

Никита Кондратьев

руководитель службы информации «Новой газеты»


Воспоминания о 24 февраля смазанные. Мы сидели в вечернюю смену, выпивали. Из-за данных американской разведки предполагали, что сегодня ночью может что-то начаться. Уже не в самой лучшей кондиции я посмотрел на flight-радарах, что происходит над Украиной, и гугл-карты, чтобы понять обстановку на автомобильных дорогах, которые были указаны различными источниками как предполагаемые места наступления. Внезапно оказалось, что над Украиной ни одного самолета, а на трассах в Крыму и неподалеку от границы вдруг ночью появились пробки. Ждал новостей. В пять утра увидел, что Путин вещает. У меня затряслись руки, было трудно поверить в происходящее. Стал сразу кидать молнии, разбудил всю смену — ***** началась. То есть специальная военная операция, конечно.

Завели онлайны, собирали главное, сделали интерактивную карту, проверяли данные, смотрели геолокацию видео. Всего этого, к сожалению, из-за военной цензуры больше нет и не будет. В первые дни мы поселились в редакции всем ньюсрумом и SMM-отделом. Приехали с зубными щетками, спали на диванчиках.

Понимание, что нас будут давить, пришло сразу. Но нас больше тревожило, что гибнут люди, и это надо освещать — отправлять людей работать в поле.

Роскомнадзор почти сразу выступил с заявлением, что ***** ****** называть нельзя, а сообщения о потерях среди мирных жителей и бомбежках населенных пунктов — фейки. Мы эти новости восприняли это с отторжением — какого хрена? 26-го числа пришло гениальное письмо из министерства обороны, в котором писали про наркоманов и нацистов в Украине и о том, что больше всех в распространении фальшивок, подготовленных в специальных центрах, преуспела «Новая газета».

Мы посмеялись, но потом стало несмешно. Чиновники заговорили об уголовной ответственности за публикацию фейков, и мы поняли, что закон примут в срочном порядке. Обсуждали возможные пути обхода. Никто не знал, что делать. Закрываться, естественно, мы не собирались — 30 лет существует газета, почему мы сейчас из-за грубых и непонятно составленных писем должны прекратить работу?

Между прочим, «Новая» существует дольше, чем власть Путина, и все это время у нас вечно происходит какое-то говно. Нас то убить пытаются, то отравить, то что-нибудь подкинут под дверь, поэтому панические речи о закрытии звучат здесь довольно часто. Сейчас мы больше всего боимся стать маниакальным и отлетевшим СМИ для экспатов со своим мини-мирком, которое видит только супероппозиционную повестку и борется с кровавым режимом. Многие так думали про нас и раньше, но внутри редакции мы никогда себя так не воспринимали. Мы никогда не считали и не называли себя оппозиционным СМИ, потому что мы не преследуем политических целей. Наша задача — информировать читателя, а не вступать в политическую борьбу и солидаризироваться с оппозиционной тусовкой.

Как и другим СМИ, нам пришлось моментально удалить все материалы со словом «*****» и материалы с видео от очевидцев. Обсуждали разные варианты: можно было оставить новостную ленту чисто про экономику и культуру, не касаясь боевых действий. Но это странно, мы не бизнес-издание, мы общественно-политическая газета, и писать про мирную жизнь здесь, пока там идут обстрелы, глупо и нечестно. Поэтому мы решили временно остановить ленту и взять время, чтобы все обдумать.

Эмигранты, которые уехали в конце 80-х — начале 90-х, сейчас не могут найти себе место в России — по сути, у них нет чувства дома. Для меня такая судьба хуже российской колонии

Во-первых, тогда у всех нас произошла сильная дереализация. Может быть, это не совсем профессионально, но допустить серьезную ошибку потому, что все находятся в полумертвом и паническом состоянии, было бы гораздо хуже. Мы не хотели из-за оплошности в небольшой заметке попасть под уголовную ответственность или поставить под удар газету. Поэтому мы тормознули и полторы недели обсуждали, что делать дальше. Составили новые внутриредакционные стандарты, обдумали, как действовать в текущих обстоятельствах. Детали разглашать неэтично по отношению к редакции, но могу сказать, что мы очень долго и кропотливо размышляли, как можно возобновить работу в условиях, в которые нас поставили. Помню, когда только началась *****, Муратов рассказывал мне историю, как ему во время его первой работы на Афганской войне цензор возвращал текст с 24 красными правками. Так было тогда, так и сейчас. С этим, наверное, ничего не сделаешь. Остается только работать.

Есть много причин, почему мы не можем уехать из России. Мы прежде всего бумажное издание, и организовывать работу вне пределов России невозможно. Мы же не можем перевезти типографию. Один из важных столпов так называемой мифологии «Новой» — мы единственное независимое издание, которые доступно в российских колониях и тюрьмах. Пока в России существуют колонии и тюрьмы, бумажная «Новая газета» будет существовать. По крайней мере, мы будем делать все возможное, чтобы она существовала. Пусть с белыми полосами, с вырезанными словами, с военной цензурой, но независимую информацию мы будем доносить. Плюс к этому в стране есть масса пожилых людей, все еще не освоивших интернет. Среди них многие не хотят жрать пропаганду, и им тоже нужна печатная «Новая». Сейчас нам на редакционную почту приходят сотни писем с просьбами продолжать писать. Наши бумажные выпуски почти не достать в киосках, и к нам в редакцию приходят целые толпы желающих купить газету.

Я попал в «Новую» два года назад — мечтал об этом чуть ли не с детства. До этого я работал в ТАСС и других не независимых СМИ. В «Новой газете» люди занимаются настоящей журналистикой, и мне хочется делать то же самое. Не вижу смысла идти в какое-нибудь провластное медиа и говорить, как все вокруг радужно, когда в реальности творится полный ******. Да, в таких СМИ тоже работают отдельные авторы, которые занимаются хорошей социальной журналистикой, но они проходят через цензуру и самоцензуру.

Страх, что со мной произойдет нечто плохое, купировался. У нас половина редакции на успокоительных таблетках, и я тоже, потому что трудно отвлечься от происходящего и держать себя в руках. Я понял, что у меня три пути. Первый — оставаться здесь и трястись каждый день, не вышибут ли дверь. Путь не очень приятный, но только таким образом я могу продолжать делать то, что мне важно.

Второй — эмигрировать и, вероятно, никогда не вернуться в Россию. Мы ведь не знаем, сколько все продлится, а с учетом принятых законов по приезде мне сразу могут впаять огромный срок. Меня больше пугает, что в эмиграции можно легко потерять себя. Эмигранты, которые уехали в конце 80-х — начале 90-х, сейчас не могут найти себе место в России — по сути, у них нет чувства дома. Для меня такая судьба хуже российской колонии.

Третий вариант — мобилизоваться в армию и попасть на фронт боевых действий, которые ты не поддерживаешь. Такой вариант мне тоже не нравится. На самом деле ни один из раскладов не крутой. И какой тогда вообще смысл бояться? Я выбираю первый вариант, но понимаю тех, кто уехал.

Может показаться, что всех несогласных выперли, но это не так. Мы все еще тут, и нас много

В голове, конечно, каждые десять минут пробегает мысль уехать. Но вслед за ней приходит мысль: я остаюсь, это моя страна! Бесконечный круговорот подобных мыслей не делает лучше. На самом деле у всех в «Новой газете» есть возможность уехать. Хотели бы — нас бы давно тут не было.

Репрезентация людей, которые не всем довольны в России и никуда не уехали, сильно упала. Массовый отъезд бьет по внутреннему ощущению свободы и самооценке огромного пласта людей. Может показаться, что всех несогласных выперли, но это не так. Мы все еще тут, и нас много.

Все друзья и близкие каждое утро спрашивают: «А чего ты еще здесь?» Допустим, я уеду и продолжу работать в «Новой газете» удаленно. За мной прийти не смогут, но за кем-то из коллег могут. Получается, я их подставлю? Я так не могу.

Часть разговора ниже была записана после того, как 28 марта «Новая газета» выступила с заявлением о приостановке работы «до окончания специальной военной операции на территории Украины» в связи с получением второго предупреждения от Роскомнадзора. Два письменных предупреждения за год могут стать основанием для отзыва лицензии СМИ.

Мы приостановили работу. 28 марта мы, как обычно, работали: я готовил к выпуску текст, который как раз пришел с корректуры. Вдруг нам на почту пришло второе предупреждение. Для «Новой» потеря лицензии означает потерю возможности печатать бумажную версию, а этого, как я и говорил, мы допустить не можем. Многие жалуются, что мы сами приостановили работу, не дожидаясь блокировки, но такое решение — единственный вариант, при котором мы в будущем сможем возобновить выпуск печатной газеты, что для нас всех очень важно.

По факту наша работа сразу не прекратилась. Мы много совещались, как и что теперь делать. Вообще, мы вступали в этот год с намерением запустить очень много разных проектов. Сейчас обдумываем, в каком виде теперь их реализовать. Конкретные планы я пока не имею права разглашать.

Еще так получилось, что 1 апреля день рождения «Новой», и мы решили, что газета не умерла, поэтому надо праздновать! В этот день на общей попойке многие плакали. Я предлагал выпить «за жизнь после смерти», но Муратов и остальные старожилы отказались, потому что никакой смерти не было. Сейчас пишущая часть редакции продолжает готовить тексты для других изданий, а остальные думают, как нам выбираться. Рано или поздно мы вернемся, и нам нужно будет выходить с каким-то контентом, над которым мы сейчас и работаем.

Я еще не так много времени провел без работы, так что пока не почувствовал изменений в жизни, хотя, конечно, они глобальные. Наша редакция никуда не разбегается. Я могу в любой момент приехать в Потаповский переулок, сесть за стол и работать. Только писать я буду, скорее всего, в стол или для других изданий — недавно, например, я доделал материал для «Медиазоны»*. Но вся наша редакционная инфраструктура осталась, поэтому сотрудники газеты не разбиты.

Уже запустилась «Новая газета. Европа» — проект, который делают с нуля в основном молодые редакторы «Новой» из-за рубежа. Он юридически никак не связан с московской «Новой», разве что дружескими и преемственными отношениями. Сейчас это совсем ранний стартап с присущими ему болезнями роста, но к нему уже подключаются экс-сотрудники «Новой газеты», которые давно ушли из нее. Кто там работает, не скажу. Скажу только, что создать такое издание — это выход не нарваться на полное закрытие и продолжать писать о ***** без цензуры.

Я предлагал выпить «за жизнь после смерти», но Муратов и остальные старожилы отказались, потому что никакой смерти не было

Вообще, мы готовились к закрытию очень давно. За месяц до начала ******* действий, когда вроде ничего не предвещало беды, Муратов позвал меня к себе и сказал: «Скоро российские танки поедут через госграницу — мы должны быть готовы. Уже сейчас думай, какие у нас могут быть варианты развития событий и что можно будет делать с газетой». Естественно, он так разговаривал не только со мной. Я поржал и ответил, что он просто паникует или начитался американских газет. Но он был прав, поэтому мы были готовы ко всему.

Мы думали, что нас закроют раньше, чем «Эхо», но получилось наоборот. Да, мне грустно, ведь «Новая газета» прошла всю историю современной России — с кучей потерь, но при этом никогда не сдавалась. Мы и сейчас не сдаемся. Наше закрытие выглядит как большой удар по независимой журналистике, но все же в стране еще работают ресурсы, которые можно вполне свободно читать. Поэтому приостановка работы «Новой» — это не полный мрак и смерть всей журналистики в России. Нам больно и неприятно, но рано или поздно мы выкарабкаемся.

Татьяна Фельгенгауэр

корреспондентка и ведущая программ радиостанции «Эхо Москвы»


Жизнь никогда не будет прежней. С 24 февраля я живу в постоянном ужасе от происходящего: иногда он чуть отступает, иногда вообще невозможно дышать. ***** — это страшно, ***** — это преступление, ***** — это приговор всем нам. Нельзя игнорировать происходящее, и в то же время не покидает чувство собственной беспомощности. Это ощущение я старательно гоню, так как оно парализует и вредит. Но фоном оно всегда со мной, как и страх.

«Эхо Москвы» тупо вырубили из эфира, а вскоре совет директоров принял решение ликвидировать радиостанцию. Про принудительное отключение от эфира я узнала от подруги, так как обычно смотрю эховские программы на ютьюбе. Я понимала: рано или поздно это произойдет, но поначалу не поверила, что на частоте 91,2 молчание. Пришлось проверить. На волне «Эха» запустили радио «Спутник». Представьте, что вас выкинули из дома и его захватила хабальная лживая скандалистка, которая с удовольствием пользуется украденными у вас вещами и живет в вашем доме.

Сейчас у меня один эфир в неделю в «Живом гвозде» (ютьюб-канал, организованный большей частью коллектива «Эха Москвы», на котором публикуются все новые эфиры и материалы. — Прим. ред.), что отнимает не очень много времени. По сути, у меня нет четкого рабочего дня — я два раза в неделю делаю стрим, раз в неделю делаю ролик на свой канал. Каждый журналист теперь ищет свой вариант заработка. Могу отвечать только за себя: у меня есть подработка, а на моем канале кнопка донатов. Как-то так выживаю.

До ***** я была в творческом отпуске и вернулась в редакцию ровно 24 февраля. Невозможно ничего не делать в условиях *****, даже если государство пытается заткнуть рот журналистам. Вернуться для меня было единственным возможным решением. В условиях, когда доступ к профессиональным медиа всеми способами затрудняют — блокировки, репрессивные законы, ликвидации или вынужденные закрытия СМИ, — зрителям, слушателям, читателям придется всерьез заняться своей информационной грамотностью. Мне кажется важным показать, где могут скрываться манипуляции в разных журналистских жанрах, поэтому я выпустила на своем канале ряд роликов на эту тему. Надеюсь, они помогут аудитории ориентироваться в окружающем нас океане информации — проверенной, не очень и откровенно фейковой.

У нас забрали редакцию, радиостанцию, сайт. Мы теперь делаем небольшой ютьюб-канал

Сейчас в роликах я стараюсь избегать информации типа данных о потерях или чисто военных моментов, на которые обратит внимание министерство обороны. Мне пришлось удалить несколько стримов, которые появились на канале до вступления в силу нового закона о фейках, в остальном — все по-прежнему. Изменилось ли что-то в работе команды «Эха»? С профессиональной точки зрения — ничего. Во всем остальном — да. У нас забрали редакцию, радиостанцию, сайт. Мы теперь делаем небольшой ютьюуб-канал. Как вы считаете, это годится в качестве изменения? Пожалуй, да.

У меня нет цензора, который проверяет и меняет мои слова. Нет тем, которые я согласовываю. Нет запрещенных или навязанных гостей, я пока ничего не слышала о новых письмах или предупреждениях от Роскомнадзора. Если вы послушаете мои стримы, услышите, что я называю ***** ****** или «так называемой спецоперацией». Раз я так делаю, значит, мне не страшно. Просто я считаю, что ***** нельзя прятать за другими словами.

Сейчас трудно примерно все. Каждый раз думаешь, что хуже уже не будет, но потом видишь фотографии и видео из Бучи и вновь проваливаешься в непроглядную тьму, в которой невозможно дышать. Самое страшное для меня, что в массе своей россияне ушли в глухое отрицание, некоторые вообще пошли в сторону агрессивной поддержки. Это пугает и угнетает. Выгорание, из-за которого я выходила в длительный отпуск, конечно же, не прошло за полтора месяца. Просто сейчас совершенно экстремальная ситуация, поэтому я не могу не работать. Во многом потому, что работа помогает двигаться сквозь тьму и наделять эти дни хоть каким-то смыслом.

Я не могу не работать. Работа помогает двигаться сквозь тьму и наделять эти дни хоть каким-то смыслом

Принятый закон о фейках — это акт цензуры, который всерьез осложняет работу, практически запрет на профессию. Но пугаться странно: ты думаешь, как перестроить свою работу, или просто не делаешь то, что не нужно. Я журналист, который рассказывает про Россию на русском языке. Мне важно видеть, что здесь происходит, поэтому я остаюсь. Здесь моя аудитория, здесь мой дом, семья, здесь происходит история. Все страшно и угнетающе, но уж как есть. Если продолжать работать станет совсем небезопасно, я уеду. Этот вопрос мы с родственниками и близкими обсуждаем регулярно. Сейчас у меня нет прогнозов, мой горизонт планирования — пара дней. Пока у меня есть возможность хоть что-то делать в России, я буду тут.

Я могу держаться только за близких мне людей. Еще я очень дорожу своими слушателями и зрителями, для которых и работаю. Сейчас особенно важно рассказывать людям, что происходит. На мой взгляд, это не героизм, это профессия — журналист.

* Власти РФ считают их иностранными агентами.

Share
скопировать ссылку

Тэги

Сюжет

Люди

Бренды

Новое и лучшее

Что такое дефолт, опасен ли он и как при нем жить

«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове»

«При Олеге такого не было»: Что сейчас происходит с «Тинькофф-банком» и как забрать из него свою валюту

«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум»

6 причин, почему разваливаются отношения

Первая полоса

Мошенники рассылают письма от имени The Village

Рассказываем, что об этом известно

The Village становится платным
The Village становится платным Как продолжить читать нас
The Village становится платным

The Village становится платным
Как продолжить читать нас

Миша рисовал поверх свастик кошек в Тбилиси. Кошку приняли за символ российской агрессии, а художнику угрожали ножом
Миша рисовал поверх свастик кошек в Тбилиси. Кошку приняли за символ российской агрессии, а художнику угрожали ножом
Миша рисовал поверх свастик кошек в Тбилиси. Кошку приняли за символ российской агрессии, а художнику угрожали ножом

Миша рисовал поверх свастик кошек в Тбилиси. Кошку приняли за символ российской агрессии, а художнику угрожали ножом

Слово редакции
Слово редакции Ридерки и ридеры проекта — об идее опен-колла, выборе текстов и роли литературы в мире, где идет *****
Слово редакции

Слово редакции
Ридерки и ридеры проекта — об идее опен-колла, выборе текстов и роли литературы в мире, где идет *****

Что такое дефолт, опасен ли он и как при нем жить
Что такое дефолт, опасен ли он и как при нем жить
Что такое дефолт, опасен ли он и как при нем жить

Что такое дефолт, опасен ли он и как при нем жить

«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове»
«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове» Михаил Бородин — о фильме «Продукты 24» и рабстве в России
«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове»

«У тебя нет паспорта, нет денег, и ты в Гольянове»
Михаил Бородин — о фильме «Продукты 24» и рабстве в России

«Раненые и убитые — это не „побочные следствия“ войны, а ее смысл и необходимость»
«Раненые и убитые — это не „побочные следствия“ войны, а ее смысл и необходимость» Отрывок из книги «Разум в тумане войны. Наука и технологии на полях сражений»
«Раненые и убитые — это не „побочные следствия“ войны, а ее смысл и необходимость»

«Раненые и убитые — это не „побочные следствия“ войны, а ее смысл и необходимость»
Отрывок из книги «Разум в тумане войны. Наука и технологии на полях сражений»

Авторка романа «Южный Ветер» Даша Благова — о радио в психбольнице, жизни на Кавказе и депрессии

Авторка романа «Южный Ветер» Даша Благова — о радио в психбольнице, жизни на Кавказе и депрессии

Авторка романа «Южный Ветер» Даша Благова — о радио в психбольнице, жизни на Кавказе и депрессии

Авторка романа «Южный Ветер» Даша Благова — о радио в психбольнице, жизни на Кавказе и депрессии

ООН говорит, что ***** в Украине может привести к голоду. О чем речь? Россию это тоже затронет?
ООН говорит, что ***** в Украине может привести к голоду. О чем речь? Россию это тоже затронет?
ООН говорит, что ***** в Украине может привести к голоду. О чем речь? Россию это тоже затронет?

ООН говорит, что ***** в Украине может привести к голоду. О чем речь? Россию это тоже затронет?

Новые брачные: зачем молодые люди женятся во время *****
Новые брачные: зачем молодые люди женятся во время ***** Исследование социологини Кати Дегтяревой
Новые брачные: зачем молодые люди женятся во время *****

Новые брачные: зачем молодые люди женятся во время *****
Исследование социологини Кати Дегтяревой

«Если человек готов отстаивать убеждения, в армию его не призовут»
«Если человек готов отстаивать убеждения, в армию его не призовут» Юрист Арсений Левинсон — об альтернативной службе
«Если человек готов отстаивать убеждения, в армию его не призовут»

«Если человек готов отстаивать убеждения, в армию его не призовут»
Юрист Арсений Левинсон — об альтернативной службе

«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум»
«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум» И готовы ли платить дальше
«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум»

«Я оплатил то, что никто не видит»: Пользователи телеграма — о том, зачем купили «Премиум»
И готовы ли платить дальше

«В СИЗО я стараюсь оставаться максимально свободным человеком»
«В СИЗО я стараюсь оставаться максимально свободным человеком» Рассказ Вики Петровой, которая попала в СИЗО из-за антивоенного поста во «ВКонтакте»
«В СИЗО я стараюсь оставаться максимально свободным человеком»

«В СИЗО я стараюсь оставаться максимально свободным человеком»
Рассказ Вики Петровой, которая попала в СИЗО из-за антивоенного поста во «ВКонтакте»

«При Олеге такого не было»: Что сейчас происходит с «Тинькофф-банком» и как забрать из него свою валюту
«При Олеге такого не было»: Что сейчас происходит с «Тинькофф-банком» и как забрать из него свою валюту С минимальными потерями
«При Олеге такого не было»: Что сейчас происходит с «Тинькофф-банком» и как забрать из него свою валюту

«При Олеге такого не было»: Что сейчас происходит с «Тинькофф-банком» и как забрать из него свою валюту
С минимальными потерями

6 причин, почему разваливаются отношения
6 причин, почему разваливаются отношения Отрывок из книги «Осознанные отношения. 25 привычек для пар, которые помогут обрести настоящую близость»
6 причин, почему разваливаются отношения

6 причин, почему разваливаются отношения
Отрывок из книги «Осознанные отношения. 25 привычек для пар, которые помогут обрести настоящую близость»

Как устроен шестой веганский фестиваль Utroo в поддержку российских благотворителей
Как устроен шестой веганский фестиваль Utroo в поддержку российских благотворителей В нем участвуют рестораны из пяти городов России
Как устроен шестой веганский фестиваль Utroo в поддержку российских благотворителей

Как устроен шестой веганский фестиваль Utroo в поддержку российских благотворителей
В нем участвуют рестораны из пяти городов России

Армянская полиция искала стендапершу Таню Щукину, уехавшую из Питера из-за *****. В Ереване задержали ее соседей
Армянская полиция искала стендапершу Таню Щукину, уехавшую из Питера из-за *****. В Ереване задержали ее соседей
Армянская полиция искала стендапершу Таню Щукину, уехавшую из Питера из-за *****. В Ереване задержали ее соседей

Армянская полиция искала стендапершу Таню Щукину, уехавшую из Питера из-за *****. В Ереване задержали ее соседей

«Как ***** излечила мои детские травмы (но принесла взрослые)» / «Мама, папа и *****»
«Как ***** излечила мои детские травмы (но принесла взрослые)» / «Мама, папа и *****» The Village начинает публиковать литературные тексты
«Как ***** излечила мои детские травмы (но принесла взрослые)» / «Мама, папа и *****»

«Как ***** излечила мои детские травмы (но принесла взрослые)» / «Мама, папа и *****»
The Village начинает публиковать литературные тексты

Над Москвой взошло «клубничное» суперлуние
Над Москвой взошло «клубничное» суперлуние Собрали лучшие кадры астрономического явления
Над Москвой взошло «клубничное» суперлуние

Над Москвой взошло «клубничное» суперлуние
Собрали лучшие кадры астрономического явления

«Как до спецоперации ничего не было, так и сейчас нет»: Что происходит с лекарствами в России
«Как до спецоперации ничего не было, так и сейчас нет»: Что происходит с лекарствами в России
«Как до спецоперации ничего не было, так и сейчас нет»: Что происходит с лекарствами в России

«Как до спецоперации ничего не было, так и сейчас нет»: Что происходит с лекарствами в России

Подпишитесь на рассылку