Уже несколько недель в Москве нарастает масштаб протестных акций: несмотря на разгар сезона отпусков, тысячи человек выходят по субботам на улицы с требованием честных выборов. Оппозиция, находящаяся под прессингом арестов и обысков, не намерена останавливаться и готовит новые митинги. Зачем нужны протестные акции, почему их не удается согласовать и опасно ли на них ходить, рассказывают Владимир Гельман, профессор Университета Хельсинки и факультета политических наук Европейского университета, и Екатерина Шульман, политолог, член Совета по правам человека (в материале использованы цитаты Екатерины из эфира на «Эхе Москвы»).

Екатерина шульман

политолог, член Совета по правам человека

Владимир

Гельман

профессор Университета Хельсинки и Европейского университета


На митинги за честные выборы выходят тысячи человек, хотя Мосгордума ничего не решает. Откуда взялись массовые протесты?

Шульман: В будущем историки, которые будут разбирать этот сюжет, удивятся, какие ничтожные поводы вызвали такие радикальные последствия.

Вся эта история началась с ошибки в управлении избирательной кампанией, которая не предполагала особого общественного внимания. Выборы в Мосгордуму были семейным делом между правительством Москвы и правительством Москвы. Они всегда проходили чрезвычайно тихо, явка традиционно была низкой. Кандидаты от мэрии побеждали, потому что больше никому это не было нужно.

Несколькими простыми приемами из обычно мирной и незаметной городской истории сделали политический кризис федерального масштаба. Полувоенное положение в Москве началось из-за того, что кампания по выборам пошла куда-то не туда. Произошла неожиданность — независимые кандидаты набрали подписей в достаточном количестве. Мэрия начала бегать с криком: «Караул! Западные шпионы оранжевую революцию совершают!» Кричать «Караул!» — хорошее дело, но проблема в том, кто придет на этот крик.

Собянин неожиданно прокомментировал протесты, назвав их массовыми беспорядками. О чем говорит такая реакция мэра?

Гельман: Этот сигнал адресован не москвичам, а [федеральному] начальству — чтобы продемонстрировать, что мэрия не такая мягкотелая, не поддается на давление протестующих и следует в фарватере генеральной линии, которое обозначает руководство страны.

Шульман: Сейчас правительство Москвы не является самостоятельным политическим актором. Силовики реагируют на протесты, не сильно спрашивая мэрию. И дело не только в том, что, как многие говорят, у Собянина накрылись федеральные политические перспективы. Если завтра внезапно за кем-нибудь из московского руководства придут, это вряд ли кого особенно удивит. А вот для них самих это будет… новое развитие событий.

Почему мэрия отказывается согласовать для митинга те места, которые просит оппозиция?

Гельман: Мэрия Москвы и в принципе региональные власти в России больше всего боятся не столько конфликтов с оппозицией и общественностью, сколько негативной реакции со стороны руководства, в данном случае со стороны президентской администрации.

Если бы московские власти согласовали митинг в тех местах, которые предлагает оппозиция, то в Кремле такой подход был бы расценен как проявление слабости. В этом плане гораздо проще и выгоднее в глазах начальства проявить себя, вынудив оппозицию соглашаться на то место, которое предлагает мэрия, либо не согласовать митинг вообще.

Почему оппозицию всегда отправляют митинговать на проспект Сахарова?

Гельман: Потому что это уже сложившееся гетто — место, где разрешена свобода выражения, свобода собраний (по отдельным дням). Во всех других местах проявления свобод будут жестко пресекаться: «Не хотите идти туда, куда вам отведено, — готовьтесь к разгону». По этой же причине оппозиция не согласилась выходить 3 августа на Сахарова: высок риск, что власти запрут всех несогласных на единственной разрешенной площадке, а за ее пределами протесты не допустят.

В чем особенность нынешних митингов?

Шульман: Во-первых, удалось организовать регулярные массовые протесты из-за регистрации кандидатов. Обычно электоральные протесты происходят по итогам выборов, но акции по поводу такого технического вопроса, как регистрация кандидатов, — показатель очень высокого уровня протестной готовности. Во-вторых, изумляет активность и продолжительность протестов в пустом городе в самый мертвый из мертвых сезонов. Бывали протесты в октябре, мае, декабре, но чтобы в конце июля — в начале августа публика до такой степени активизировалось, — такое в первый раз.

Новизна есть и в деле по статье 141 («Препятствие работе избирательных комиссий»), которое завели после акций у Мосгоризбиркома. Это спящая статья, которую практически никогда не применяли. Теперь же по ней проводили много странных обысков, которые носили явно имитационный характер: полицейские приходили, забирали рандомные вещи, довольно быстро уходили. Делалось это для демонстрации намерений.

Опасно ли теперь выходить на митинги? Ждать ли нового «болотного дела»?

Шульман: Статья 212 о массовых беспорядках — более серьезная, чем о давлении на избиркомы. Там и сроки повыше, и опыт есть. Многие сейчас вспоминают «болотное дело»: некий эпизод квалифицируется как массовые беспорядки, и дальше на него можно накручивать любое желаемое количество людей.

То, что сейчас пытаются квалифицировать как массовые беспорядки, массовыми беспорядками не является — ни по форме, ни по сути, ни по результатам, ни по тексту Уголовного кодекса. Чтобы получилась статья 212, должны быть: насилие, погромы, поджоги, уничтожение имущества, применение оружия, взрывных устройств, вооруженное сопротивление представителям власти. Ничего подобного у нас не было. Ничего ни у кого не изъято — по крайней мере, пока.

«Марш миллионов» 6 мая 2012 года (по результатам которого завели «болотное дело». — Прим. ред.) не был особенно многочисленным, при этом событийная часть была гораздо более бурной: 40 участников, обратившихся за медицинской помощью, 29 пострадавших сотрудников полиции. Были какие-то потерянные каски, бронежилеты, пострадало оборудование. Массовой беспорядочности тогда было поболее, чем сейчас.

Дальше 30 человек пошли по уголовному делу. Больших сроков никто не получил, многие амнистированы, кто-то уехал, кто-то в лоялисты подался. Из этого не следует, что 212-я статья — это несерьезно. Это серьезней, чем все то, что было до этого. Но уголовное дело по желанию следователей может развиваться быстро или медленно, может заснуть, может широкий круг людей захватить, а может узкий. Тут есть большая свобода маневра.

Гельман: Тенденция на усиление репрессий достаточно серьезная. Но я предполагаю, речь идет не о том, чтобы наказать митингующих. Силовой разгон несогласованных акций призван продемонстрировать тем, кто может выйти на улицы, что им тоже грозят репрессии.

Риски участия в несанкционированных акциях есть, но чем больше число участников протестных акций, тем эти риски ниже. Если на улицы выходит, условно говоря, 50 тысяч москвичей, то шансы на то, что значительное число участников этих акций будут репрессированы, довольно низкие: у полиции недостаточно ресурсов, чтобы избить и задержать 50 тысяч человек. Но если число участников измеряется не десятками тысяч, а тысячами, то риски намного больше.

Какой вообще смысл в митингах?

Гельман: В Москве создана такая система, при которой власти действуют совершенно бесконтрольно и расхищают огромное количество денег и имущества. Буквально вчера было опубликовано расследование ФБК про махинации очередного заместителя Собянина (у семьи Натальи Сергуниной якобы нашли имущество на сумму около 6,5 миллиарда рублей. — Прим. ред.). Наличие в Мосгордуме хотя бы нескольких независимых от мэрии депутатов способно ограничить беспредел властей. Для москвичей это может означать, что в парке, где они живут, не будет построен очередной бизнес-центр и так далее.

Кроме того, участие независимых кандидатов в выборах — это способ нанести ущерб политическому режиму в России в целом. Если в какой-то момент протесты превысят критическую массу, режим понесет ощутимые потери. Рассчитывать, что от одного-двух митингов произойдет смена режима, не приходится. Это сложный процесс, он очень редко бывает одномоментным.

Посмотрим, как под давлением масс менялись авторитарные режимы в разных странах, начиная от Южной Кореи и заканчивая Латинской Америкой или Польшей, — там процесс смены режима на фоне массового давления переживал несколько стадий. Иногда на это уходило больше десяти лет. Но если никакого массового давления не будет, ждите, пока через три-четыре поколения что-то изменится к лучшему. Однако к тому времени деградация может зайти очень далеко.

То есть смысл каждого митинга — в том, чтобы на следующий вышло еще больше людей?

Гельман: Да, это нормальная стратегия мобилизации. На первую акцию (14 июля. — Прим. ред.) по призыву Яшина и других собралось не очень много людей. На Трубной были уже сотни, 20 июля на Сахарова пришло 22 тысячи — это уже очень много. В митинге, который превратился в уличные шествия, в прошлую субботу приняло участие около 20 тысяч человек. Если мобилизация будет нарастать (а это, скорее всего, произойдет, потому что выборы приближаются), то больше шансов нанести ощутимый ущерб властям на голосовании 8 сентября.

Что будет с протестом дальше?

Гельман: Действия со стороны властей понятны: надо всячески повысить цену протеста, то есть увеличить риски быть наказанными и запугать тех, кто раздумывает, присоединяться к протестам или нет. Уголовные дела в этом направлении и работают.

Задача оппозиции — увеличивать мобилизацию. Если удастся расширить масштабы, привлечь тех, кто не вовлечен в сюжет с выборами, это сильно поможет. Аресты лидеров в какой-то мере помешают, но оппозиция не единая централизованная структура, у которой есть один вождь и вертикаль власти. Это неформальная коалиция очень разных и пестрых фигур.

Я не думаю, что, обезглавив оппозицию и заперев Навального, Милова и других людей, власти подавят протесты. Да, потребуется перегруппировка сил, выдвижение новых людей, которые возьмут на себя организационные и координаторские функции. Вопрос в том, готовы ли оппозиционеры к этому развитию событий и как оперативно они смогут отреагировать на репрессии по отношению к их соратникам.

Шульман: Если прямо сейчас, в субботу, никто не выйдет на массовые акции, а все незарегистрированные независимые кандидаты разойдутся по домам и будут сидеть молча — даже это не будет значит, что нынешний политический кризис закончился.

Чего ждать от самих выборов?

Шульман: Давайте представим позитивный силовой сценарий: всех напугали, никто митинговать не выходит, кандидаты никуда не регистрируются, разве что Митрохин. В сентябре изумленные граждане, возвращаясь из отпусков, приходят на избирательные участки. Там они видят многочисленных самовыдвиженцев (замена кандидатам от «Единой России») и кандидатов от парламентских партий: ЛДПР, «Справедливая Россия» и КПРФ.

Поскольку за посещение избирательных участков пока не задерживают, у людей появится соблазн прийти и проголосовать назло. Механизм протестного голосования эмоционально понятен: вы мне не даете кандидата, обзываете смутьяном и организатором массовых беспорядков, но вам нужен мой голос — так я сейчас вам покажу!

В перспективе мы получаем городскую думу, состоящую из коммунистов с вкраплениями из отдельных кандидатов от ЛДПР и «Справедливой России». Чтобы не допустить этой картины, придется фальсифицировать результаты. «Для чего же мы тогда все затеяли, столько претерпели, чтобы получить не тот состав, которые мы нарисовали себе в мечтах?»

Устроить фальсификации на финальном выборном этапе не так просто, как кажется. В Москве невозможно сделать это незаметно. Усилия, которые последние годы прилагались, чтобы сделать московские выборы образцово прозрачными, теперь обернутся против организаторов выборов. В последние годы [результаты выборов] в Москве особенно не рисовали, так уже не принято. Основным способом добиться нужного электорального результата был и остается недопуск.

Если 8 сентября люди дойдут до участков, это можно, конечно, тоже объявить беспорядками и заранее поставить кордоны. Массовое посещение избирательных участков — это ли не типичное препятствование избиркомам? Зачем избиратели туда приходят? Они только мешают.

Гельман: Шансы, что кандидатов от мэрии на этих выборах прокатят, немаленькие. Это не значит, что изберут людей типа Яшина или Соболь. Скорее бенефициарами станут кандидаты от системной оппозиции, прежде всего от КПРФ.

Что будут делать московские власти? Если ситуация будет совсем неблагоприятной, я не исключаю, что выборы перенесут под каким-нибудь благовидным предлогом. Скажут: «У вас тут массовые беспорядки, как можно выборы вообще проводить?»

В подготовке материала участвовала Ульяна Бондаренко.


обложка: Валерий Шарифулин/ТАСС