Небольшие металлические фигуры отбрасывают желтые тени. У одной фигуры нет челюсти, у другой руки, у некоторых связаны руки, других пронзает бомба или тело погибшего. Статуи согнуты и вывернуты, порой слиты воедино. Это основная экспозиция Музея Вадима Сидура, которую художник Кирилл Савченков переосмыслил, добавив свет и звук. На втором этаже музея продолжение выставки — две комнаты, покрытых ковролином, который под желтым светом похож на песок в Ираке или Пакистане. В одной из комнат две колонки и усеченная под 73 градуса пирамида. Из колонок идет то шорох, то музыка, то шепот, вызывающий ACMP. Все вместе — своего рода лекция, указывающая на расстройство. В другой комнате — сложный арт-объект из воинских атрибутов, цветов и работ, намекающих на произведения Сидура и художника Генри Мура.

В своей выставке «Ch(K)ris(tin). Close Air Support» Савченков, лауреат премии «Инновация» и преподаватель Школы Родченко, поднимает вопросы дисфории, послевоенного расстройства, а также иррегулярных конфликтов и новом типе насилия. Герои его проекта — Сидур, Мур и бывший боец американского спецназа Криса Бек, который после 20 лет службы сменил пол и имя. The Village поговорил с Кириллом Савченковым о том, как быть тем, кем ты не можешь быть, и как прокси-логика меняет нашу жизнь.

Текст

Андрей Яковлев

«Ch(K)ris(tin). Close Air Support»*

*«Кристин. Ближнее воздушное прикрытие»

ГДЕ: Музей Сидура, ул. Новогиреевская, 37а

КОГДА: 20 ДЕКАБРЯ, 2018 — 27 ЯНВАРЯ, 2019


Про выставку и посттравматическое расстройство в современном обществе

«Close Air Support» — это ближнее воздушное прикрытие, когда противник подошел настолько близко, что удар приходится почти рядом с тобой. Такая поддержка требует координации. Ошибка — и тебя накроет. Удары либо дойдут до тебя, либо остановятся. Посттравматическое расстройство похоже на это, поскольку при таком расстройстве ты всегда ждешь засады или мины.

В работе ставится вопрос о том, как мы можем понимать расстройство в современных условиях. Оно может иметь разные формы: это и синдром упущенных возможностей, и более серьезные расстройства. Расстройство амбивалентно, но процесс размывания границ создает новый концепт общества. Если размываются дефиниции, значит все пересобирается, и нужно перестроить оптику. Расстройство стало нормой и общим местом, но есть более явные расстройства, а есть противоречивые. Это как океан или воздушные массы, где все время происходят изменения фронтов, давления.

Занимаясь картографированием вышеописанных проблем, становится важным: как мы можем жить вместе в глобальной волатильности? В рамках доступных мне инструментов и опыта, я пытаюсь найти маршруты к этим вопросам. У меня нет задачи рассказать, скорее указать.

О Вадиме Сидуре и Генри Муре

Какое-то время назад мне поступило предложение поработать с архивом Сидура. Меня заинтересовало то, как он определял для себя протезирование или опыт войны. Сидур был инвалидом отечественной войны (ИОВ), потерявшем в бою часть челюсти.

Дальше я столкнулся с Генри Муром, с которым критики и исследователи сравнивают Сидура. Они разные художники, но умерли в один год, оба были ранены на войне, оба работали с формой и материалом, обращаясь к классическим моделям скульптуры.

Я следовал культурной практике пересечения расстройства и войны, поэтому меня увлекла история Кристин Бек, человека с гендерной дисфорией и посттравматическим расстройством, членом ЛГБТ сообщества. Так мне стали интересны вопросы расстройств и переопределения.

Про иррегулярные конфликты и прокси-логику

После увольнения из армии Кристин Бек работала в Пентагоне и занималась иррегулярными конфликтами. Иррегулярные конфликты — те, которые ведутся не конвенциональными способами и используя невоенные технологии: пропаганду, сетевые медиа и так далее. Будущее иррегулярного конфликта лежит в облачных технологиях. По мнению Кристин Бек, такой конфликт действует на основании идеологий, догм, религий, мнений — то есть всех вещей, которые нам дали социальные медиа. И тут появляется гибридный конфликт, в котором примерно только одна часть военная, а оставшиеся три четверти нет.

Гибридные конфликты подразумевают, что меняется тезис Клаузевица (Карл фон Клаузевиц — прусский военачальник. — Прим. ред.) «война — продолжение политики». Теперь получается, что политика — это продолжение войны.

Меняется регистр насилия. Насилием становится эстетика. Например, игиловского видео: чтобы показать, как казнят человека, террористы использовали высококачественную картинку, и у зрителя на Западе происходил эмоциональный разрыв, ведь картинка ничем не отличалась от его любимых сериалов, только здесь все по-настоящему. Насилие становится другим, возможно, более опасным. Это не просто ужас, а ужас, который обходит внутренние ментальные и этические файрволы. Это яркий пример, когда форма пропаганды включает в себя культурные аспекты, которые мы быстро считываем.

Вместе с тем политическими прокси-инструментами и оружием в иррегулярных конфликтах становится использование шейминга, троллинга или аутинга, да и самой возможности массового распространения ссылок и суждений. У всех есть гаджеты, но на поле боя окажется не каждый. При этом цифровое насилие может конвертироваться в реальные действия: это происходит при насильственном аутинге и шейминге. Человека компрометируют тем, что он гей, и это приносит ему страдания, вплоть до физического самоувечья. Это редкий случай насилия, доведенного до конца, но если говорить об общей картине агрессивных дискуссий, то они случаются чаще, чем непосредственно конфликт в поле. И непонятно, где на самом деле больше баталий.

О том, как быть тем, кем ты не можешь быть

Хочу подчеркнуть, что Кристин была довольна своей работой, хоть и отслужила 20 лет. Она интересно рассказывала, что мужественные характеристики, то есть мужская брутальность и маскулинность, которые присущи ее профессии, были для нее просто аспектом профессии. Но она все равно себя чувствовала в рабстве из-за мужского тела.

Вопрос «Как быть тем, кем не можешь быть?» пролегает через историю Кристин Бек и ее столкновение с военными притворщиками, которых она встретила на групповой психотерапии. В Америке есть целые субкультуры людей, у которых нет военного опыта, но для которых образ оператора (то есть спецназовца или оперативника) становится ролевой моделью, которую они либо симулируют (как страйкбольщики или конструкторы). То есть она встретила людей, которые хотели быть ею, но не могли. А она, в свою очередь, на самом деле была этим оператором, но чувствовала себя женщиной в мужском теле.

Людей занимающихся имитацией образа ветерана называют «милитари фонис». В России их практически нет, потому что у нас только началось становление современной визуальной культуры профессионального военного. Конечно, есть целая индустрия, которая делает флаги, сувенирку и так далее, но она пока не так сильно развита. Хотя 2 августа на день ВДВ десантников трудно не заметить в городе, но вполне вероятно, не все они десантники. Некоторые просто надевают тельняшку с целью сопричастности к образу и, может, ради возможности оказаться в обществе «братства». Связать это можно с компенсацией недостатка честности. Они надевают тельняшку не потому, что хотят получить пенсию ветерана, а чтобы поменять свой статус на один день. К тому же военный — это тот, кто убивает и гибнет, и в то же время военный — тот, кто носит эффектную форму, получает славу и популярность через культурные образы. Можно ли разделить эти две сущности? Праздник ВДВ это отчасти позволяет.

Про аудиомусор, «Алису» и молот Тора

Мне интересно то, как нематериальное взаимодействие (например, облачные технологии) способны расширить свое присутствие, поэтому я решил использовать звук. Взгляд можно отвести, а вот со звуком другая история. Можно заткнуть уши, но ты все равно услышишь звук телом — оно вибрирует. Та же ситуация со звездами, которые мы в буквальном смысле не видим. На самом деле, красивые изображения туманностей мы можем видеть с помощью радиотелескопов. На выставке все освещено коричневым светом. В некоторых цифровых пространствах коричневый и вовсе исключается. Желтый ставится в один ряд к основным цветам — зеленому, синему, красному, потому что считается важным и самостоятельным, хотя это не так. Фундаментальным для описания комплексной реальности цифровых медиа становятся физически связанные явления звука и света.

Технологии становятся похожими на магию. Собственно, то, что говорил Артур Кларк в третьем законе. В одном из фильмов про Тора, его отец, Один, заговорил молот сына, после чего молот больше не слушался руки Тора. Один поставил голосовую блокировку на определенного юзера по отпечатку или биометрике.

Беспроводные и облачные технологии близки к феномену звука. Сири, Алекса, Алиса — это голосовые помощники, которые тебя слушают, и это уже иной интерфейс. Вероятно, в ближайшее время понимание интерфейса сильно изменится, станет возможным просто говорить с вещами (заклинать их): заказывать молоко, узнавать прогноз погоды или отправлять сообщения.

Моя аудиоработа — это скорее поэтическая форма лекции или сообщения, доклада. Где-то прямая речь, где-то стих шепотом, где-то песня. Когда ты читаешь перед аудиторией лекцию, обычно ты читаешь текст и показываешь картинки. Иногда твоя речь близка к тому, что ты рассказываешь, а иногда она начинает уходить в сторону, и они идут параллельно, но для зрителей создают связь. В работе я расширил эту ситуацию: звуковые объекты идут друг за другом и указывают на расстройство.

Наш город переполнен технологиями и отражающими поверхностями. Интенсивность звука возросла, и мы к этому привыкаем. Возможно, наши новые инстинкты позволят нам выработать навык повседневной реакции на интенсивные информационные и сенситивные сообщения.


Фотографии: Иван Ерофеев / ММОМА