17 марта умер Эдуард Лимонов — последний русский писатель, которого еще при жизни можно было назвать великим. Журналист Артем Макарский рассказывает о том, почему мы вряд ли о нем забудем.

Текст

Артем Макарский

Жизнь Эдуарда Савенко — то есть Лимонова — легко свести к анекдотам в старом понимании этого слова, к интересным случаям из его жизни, часть из которых перекочевала в его книги, а часть осталась где-то на задворках биографии. Про то, как он зарабатывал на отъезд в Америку в Москве пошивом штанов, о чем пишет, например, Ирина Пивоварова в своей книге воспоминаний «Круглое окно». Про то, как приковал себя наручниками к зданию The New York Times, чтобы его статьи там опубликовали — и издание таки ответило ему теперь трогательным некрологом. Про то, как он стрелял по Сараеву в компании Караджича, сопровождая его три дня для документального фильма Павла Павликовского «Сербский эпос». Про то, как он написал два примерно одинаковых текста для «Афиши» и GQ на тему того, каково это — когда про тебя при жизни написали книгу (после чего, собственно, перестал быть колумнистом GQ). Наконец, самый печально известный отрывок из «Эдички» стал в итоге анекдотом настоящим.

Лимонов, несмотря на свою бытность кинокритиком, певцом и много кем еще, сводился в первую очередь до двух вещей: он был писателем и политиком. Он был главным русским автофикшн-писателем, первостатейным: он мастерски переработал всю свою жизнь в книги — или, по крайней мере, в текст — в его ЖЖ или других соцсетях. Он писал просто, но вовлекал читателя своей простотой, выверенным, четким ритмом, он не гнушался неологизмов, каких-то своих собственных словечек и фраз — при этом каждый раз показывал, что это пусть и поэтически приукрашенная, но жизнь, во всей ее бедности и богатстве, в красоте и блеклости, в бездействии и подвигах.

Ничем не отличающиеся друг от друга дни он наполнял драмой, бурей внутри своего героя, в нем не чувствовалось нелепости, он брал злостью и лихостью. Классик русской, а затем и всемирной лингвистики и критики Александр Жолковский еще в 2004 году писал про проверку текстов Лимонова на хрестоматийность — уже сейчас можно сказать, что она в некоторой степени пройдена. Да, по его текстам не пишут сочинения на ЕГЭ, но и подпольными, тайными их не назвать — их знание пусть и не необходимо, но явно дает больше для понимания русской литературы, не только в эмиграции, но и в целом.

3 книги Лимонова, с которых можно начать знакомство с писателем

За всю свою жизнь Эдуард Лимонов выпустил несколько десятков книг: романов, биографий, сборников рассказов, публицистики и стихов. Артем Макарский выбрал три самые главные.

«Это я — Эдичка». Нью-Йорк, 1976

М.: Глагол, 1990; М., Конец века, 1992

Великий русский роман в эмиграции, безоговорочно главная книга Лимонова: исповедь русского эмигранта, который одинаково ненавидит всех, переживает уход жены, ходит к троцкистам и пытается развлечь себя. Наравне с «Дневником неудачника» самая душераздирающая книга автора.

«Книга мертвых»

СПб.: Лимбус Пресс, 2001

Обновлявшийся до конца жизни мартиролог Лимонова — короткие заметки о давно умерших и недавно скончавшихся: в фирменном авторском стиле, пропущенные через собственную жизнь. Лучшая часть — первая: достается и Бродскому, и первой жене, и Энди Уорхолу, и военачальникам, и Лиле Брик.

«Русское. Стихотворения»

Ann Arbor, Michigan: Ardis; 1979 М.: Ультра. Культура, 2003

Первая антология Лимонова-поэта, абсолютно другой взгляд на автора: сильно опирающаяся на Серебряный век поэзия, в которой нет ни капли неловкости и следов пробы пера. Впрочем, за романтикой можно найти и провокацию, и иронию в адрес коллег и знакомых (более легкую, чем обычно).

Всюду жизнь, всюду поэзия — так можно вкратце описать кредо Лимонова как литератора. Детство и юность в харьковской Салтовке в «Подростке Савенко» и «У нас была великая эпоха» (эти неуютные двухэтажные дома стоят там и сейчас, в них нет никакой поэзии, но он сумел найти ее и там). Самый известный и понятный каждому нью-йоркский период с «Эдичкой», «Историей его слуги» и «Дневником неудачника». Парижские истории с «Укрощением тигра» и «Молодым негодяем». Тюремная трилогия «В плену у мертвецов», «По тюрьмам», «Торжество метафизики» (вторая часть вышла в издательстве с пометкой «Треш»). Поздний московский период, одна из книг которого красноречиво называлась «Дед». И вокруг этого еще с десяток размышлений сквозь всю жизнь: «Книга воды» с биографией через войны и женщин, «Книга мертвых», в которой автор лихо противостоял максиме «о мертвых либо хорошо, либо ничего».

Наконец, он вдохновлял и других: Шаргунова, Прилепина, Алехина (и это только из тех, кто приходит на ум первыми), не перечесть и нацболов, пытавшихся писать что-то после встречи с ним. Шаргунов одним из первых сообщил о его смерти. Алехин, назвав его «Папой Стиль», оплакивает в инстаграме. А от Прилепина он в последний год публично отрекся дважды — сначала в фейсбуке, затем в ЖЖ, чтобы уж наверняка — за недостаточную тягу к противодействию.

Он — по собственным, а не чьим-то еще заветам — всегда был против. С НБП он привнес в политику эстетику: флаг партии националистического характера, в которой смешивались как левые, так и правые идеи, запомнился надолго даже далеким от политики людям. Он использовал лозунг «Сталин, Берия, ГУЛАГ» во времена популярности книг антисталиниста Виктора Суворова, задолго до заявлений об эффективном менеджменте генералиссимуса. Он приветствовал присоединение Крыма, предлагая в качестве своего завещания забрать России в том числе все русскоязычные области Украины, из-за чего люди не понимали, за Путина он или все-таки против. Люди не понимали, что он за Эдуарда Лимонова и против всех.

Он всегда был империалистом, и для него слова про «великую эпоху» совсем не были пустыми. Он быстро разочаровался в Новом Свете (притом что был в каком-то смысле воплощением американской мечты, человеком, который сделал себя сам), о чем написал книгу «Дисциплинарный санаторий». Он был плоть от плоти патриархального века — и успел посокрушаться, что приговор Вайнштейну — это приговор старой эпохе. Он всегда требовал от других действий — всегда показывал два пальца на камеру при задержании на митингах и первоначально отказывался от идеи согласования митингов «Стратегии-31» с властями (из-за чего поругался с правозащитниками, в том числе с Людмилой Алексеевой), но в мае 2014 года прошел первый лимоновский согласованный митинг. Многие заявляли, что им не хотелось поддерживать Лимонова — он был, строго говоря, крайне неудобным человеком — ходившим по лезвию, потому что ему так нравилось. Он одинаково ненавидел богатых — за то, что не видят вокруг себя больше ничего, кроме денег, и бедных — за то, что не пытаются ничего сделать со своей жизнью.

Такую жизнь, которую прожил Лимонов, прожить уже попросту невозможно, нельзя и столь нонконформистски отнестись и к тому, что происходит вокруг, нельзя, наконец, во всем согласиться с тем, о чем он говорил. Но не замечать его невозможно. Восемь лет назад он сказал журналисту Rolling Stone, что если бы он был приличным и прилично бы себя вел, то давно уже получил бы все российские премии и, может быть, даже Нобелевскую. Нобелевская премия ему была не нужна — ему хватало своего наследия: того, что про него написали (пусть и крайне спорную) книгу на Западе, того, что у него были единомышленники, однополчане, однопартийцы.

В последние годы жизни Лимонов жил аскетично, предпочитая публицистической и писательской деятельности любую другую — свое беспокойство направив уже не в дело, коих было достаточно, а в слово. Он умер, закончив свою последнюю книгу и отдав ее издательству, не как безрассудный политик, чья линия была далека не то что от линии партии, а от мыслей большинства читателей этих строк (как, впрочем, и их автора), а в первую очередь как почтенный литератор. Это с ним, в общем-то, мы и прощаемся.


обложка: Евгений Разумный / Ведомости / ТАСС