В прокат вышла «Верность» — мелодрама Нигины Сайфуллаевой о супружеской паре и изменах: главные роли сыграли Евгения Громова и Александр Паль. Один из самых обсуждаемых русских фильмов года и точно самый эротически открытый за долгое время, «Верность» рассказывает о кризисе молодых людей в браке, сексуальном охлаждении и преодолении стыда перед телом и его потребностями. Кинокритик Алиса Таёжная встретилась с Нигиной Сайфуллаевой перед премьерой, чтобы поговорить с ней об откровенности в российском кино, изменах, сексе и феминизме.

«Верность»

режиссер

Нигина Сайфуллаева

В ролях

Евгения Громова, Александр Паль, Марина Васильева

Год

2019

— Один из героев «Верности» говорит: «секс — это не то, что можно, секс — это то, что нельзя». Тема секса в российском кино как будто бы запретная, а сексуальное желание в кино считается чем-то недостойным внимания: как будто говорить о сексе ниже режиссерского достоинства. Почему секса в российском кино все еще нет? Лично я реально жду разнообразного секса в кино. В жизни его много, а на экране не существует.

— За всех кинематографистов не отвечу. Мне очень хотелось сделать кино про верность, пару и секс. Можно сказать, что я здорово озабоченная. Вряд ли основная причина отсутствия секса на российском экране прямо в запрете, но, наверное, не обошлось без влияния стыдливого отношения к этой теме в нашей культуре. И как снимать о сексе, когда мы и говорить о нем толком не умеем? Владимир Хотиненко, мой учитель, после показа на «Кинотавре» сказал мне: «Всегда хотели, но не могли». То есть, вероятно, многие хотели и до меня, но не решались или привыкли вытеснять.

— Перед интервью я пересматривала твою новеллу в альманахе «Про любовь»: там иронически мелькает слово «безнравственность». Главная героиня, тинейджер, решает: «Я хочу быть кисой, пить вино, всем давать — вообще мне нужна безнравственность». То есть, с одной стороны, девочка молодая, а с другой — такие скрепы. Для тебя самой существует нравственное и безнравственное поведение?

— В отрывке «Про любовь» мы как раз и смеемся над этими установками. Но там героиня — подросток, и уровень ее рефлексии, скорее, автоматический. Она просто отражает традиционное общественное мнение без личного пока осознания. Мало опыта у нее. Собственно, на наших глазах она его и получает. Делая выводы, что без любви ее это «давать всем» будет, скорее, опустошать. Во взрослом контексте уже не посмеешься, человек осознает, что делает не так, и делает чаще всего этот выбор осознанно. Хотя и это очень неоднозначно, ведь героиня «Верности» Лена не сразу понимает, что именно ей движет.

«Телесная российская мелодрама о супружеском кризисе, верности и измене»: Алиса Таёжная — о фильме
ПЕРЕЙТИ

— А когда для тебя начинается этот взрослый возраст, когда пора строго спрашивать с себя и других?

— Уверена, вилка очень широкая. Мы знаем, что хорошо, а что плохо, но назначить именно приемлемые для себя границы способны после серии поступков. Легко изменять не зная по себе, какую боль ты приносишь партнеру. Сейчас я бы могла назвать безнравственным поступком регулярные измены или измены с близкими друзьями, с женатыми людьми, с теми, у кого есть дети. При этом это знание не всегда гарантирует правильный выбор. Просто взрослый осознает собственную говнистость и часто все равно делает.

— Я правильно понимаю, что понятие «аморальность» для тебя в первую очередь связано с причинением боли другому?

— Если поступок никого не ранит, то он никого не касается.

— Ключевой поворот фильма «Верности» — ревность главной героини к мужу и его сценической партнерше в театре. Ревность кажется тебе пережитком прошлого или в характере человека во все времена?

— Вопрос ревности не исторический, а человеческий. Наша героиня не задает прямой вопрос, потому что боится услышать ответ. Вот и тонет.

— Были какие-то ограничения в сюжете «Верности»? Вы придумали несколько постельных сцен, которые в российском кино еще не снимали. Решали по ходу дела, что можно, а что недопустимо?

— Когда мы придумывали сюжет, не ставили себе стопов. Мы с Любой (Любовь Мульменко — сценаристка фильма, постоянный соавтор Нигины Сайфуллаевой. — Прим. ред.) заигрывали с героиней и заводили ее на самые смелые территории. Как и в жизни, получив опыт (в данном случае виртуальный), мы решили оставить ее в зоне поведения обычной женщины, вывели нашу героиню из всех территорий, на которые мы с Любой сами бы не решились. Даже в фантазиях нам было дискомфортно в свингер-клубе.

— Странно, что ваша героиня порно не смотрела.

— Такая сцена была. Но мы решили обострить ситуацию мастурбацией именно рядом со спящим мужем, так как это красноречиво иллюстрировало ее новое желание в этот момент сюжета и проявляло отстранение от мужа.

— Про что вы еще думали, но в сценарии не оставили?

— Думали заходить на лесбийскую тему, но она уводила нас от основной темы и смещала акценты. Мы придумали еще одну деталь, но ее никто не видит, как оказалось. В сцене секса на пляже мужчина просит ее вставить палец ему в попу, и она это делает. Заметили это?

— Я заметила, да.

— Единицы замечают. А мне хотелось расширить и мужские нормы тоже. Хотелось ввести деталь и не сделать ее большим событием, подчеркнуть нормальность, показать, что так тоже бывает и женщины не всегда против. Чтобы мужчины-зрители подумали про себя: «А так можно было?» Потому что множество мужчин это любят, но хрен кто скажет. Возможно, они не могут себе это позволить, потому что думают, что это делает их геями.

Фильм «Верность»

— Раз уж мы затронули нимфоманию, ты смотрела «Нимфоманку»?

— Да, мне понравилось. Первая часть больше, чем вторая. Потому что во второй части триеровская зона мужского взгляда на женщину, которая очень интересуется сексом, — это уехавшая, докрученная до предела, больная женщина. Меня это раздражало. В «Верности» мне как раз хотелось поговорить не про женщину с поехавшей крышей, а про обычную и здоровую.

— Главная героиня «Верности» — гинеколог. При этом она очень плохо знает и понимает собственное тело. Вы специально дали ей такую профессию?

— Да. Важно было ее столкнуть с этой телесностью, с женским счастливым состоянием, которого у нее нет. Спровоцировать ее задуматься о себе.

— А с актерами, Александром Палем и Женей Громовой, их личный опыт и предпочтения в сексе вы обсуждали?

— Да, мы обсуждали, как им нравится. Что бы мы сделали с удовольствием, а что бы не сделали никогда. Например, мы решили, что покажем внятный куннилингус, хотя бы немного как в жизни: потом стало ясно, что это будет бесконечная сцена, поэтому наш куннилингус существует в киновремени. То есть в реальности он, конечно, должен быть подлиннее. Паль считает, что это сокращение — компромисс и я недожала.

— Актеры волновались, будут ли они красивыми и сексуальными в кадре?

— Нет, они мне доверяли. Сашу волновала эстетика фильма в целом, а не его внешность. Женя точно знала, как я отношусь к женскому телу, как его воспеваю и приравниваю к себе. Я снимаю женщин так, как хотела бы, чтобы выглядела сама. У Жени очень чувственная фигура, я не видела ее тело перед утверждением. Она могла быть худая или полная — да вообще какая угодно. Не телом она подошла на эту роль. Я приняла внутренне: какое ее тело будет, такое и будет. Нам повезло, надо сказать.

— А Саша стеснялся?

— Я была удивлена, насколько Саша и Женя были веселы и раскованы. Хотела репетировать заранее. Они меня послали: «Мы — люди взрослые, все умеем, все знаем, не волнуйся, мы тебя не подведем». В результате мы детально проговорили действия так, чтобы пройти все важные этапы классного секса: этап возбуждения психологического, когда он заходит и непонятно, что от него ждать, это опасная возбуждающая нота. Элемент игры. Куннилингус и другие ласки. В общем, всякие важные вещи, которые нужны для классного секса. Начало, середина, конец. Середина, кстати, ушла на монтаже, и, когда фильм уже ушел на выгон, монтажер Вадик Красницкий позвонил и сказал: «Мы же потеряли середину! Ее нужно вернуть!» Я вдруг остро почувствовала, что он прав. И, вопреки всем производственным трудностям, мы его вернули. Очередной раз продюсеры нас поддержали, хотя это и потребовало от них дополнительных финансовых вложений.

Фильм «Шиповник»

— Как ты сама изменилась с первого твоего фильма «Шиповник» как человек, как режиссер? Фильмы свои пересматриваешь?

— Конечно, сама я не смотрю, но вчера что-то гуглила и нашла сообщество «ВКонтакте» «Голые знаменитости». И там мои голая Котова, Бортич, Васильева, Омерович. Сейчас туда добавится Громова. И я смотрю старую сцену из «Как меня зовут», где Бортич перед зеркалом слушает «Кровосток» и делает себе молнию на лобке, и думаю про себя: «О, лихо!» Ведь в момент, когда это делаешь, кажется, что вообще ничего такого: нет ощущения, что это что-то лихое. Потом я смотрела тизер «Деток» и тоже подумала: «Жестко!» Сейчас про «Верность» так же: я не думаю, что это оторванное смелое кино, что это что-то чересчур. Но, может, пройдет время, и я снова удивлюсь.


Я как-то пыталась посчитать: я зарабатываю примерно как кассир во «Вкусвилле», если снимаю только кино и ни на что не отвлекаюсь


— Как ты себя вообще чувствуешь в индустрии?

— Довольно уверенно. В том смысле, что мне всегда везло и я чувствовала поддержку и семьи, и продюсеров, и зрителя. Даже с дебютным «Шиповником» была отдача: главную героиню Любу Аксенову сразу позвали сниматься несколько режиссеров со ссылкой на наш фильм. А главное, у меня есть продюсер Сережа Корнихин, который всегда рядом со мной, параллельно развивается и сейчас, что называется, в топе. Мы давно дружим, и с ним я чувствую себя в безопасности. Мне не нужно доказывать, что мои фильмы кому-то нужны. Это дает ощущение независимости и легкость в сообществе.

— Со своими актерами ты дружишь и до, и после съемок?

— Мы начинаем общаться еще до подготовки. Репетиция во многом нужна, чтобы подружиться, сблизиться, открыть друг друга. Есть актеры такого уровня, что репетиция им попросту не требуется. А вот дружба наша — это необходимая зона: я им доверяю, они мне доверяют.

— Расскажи, как ты зарабатываешь и на чем? Что нужно, грубо говоря, чтобы ты была на плаву?

— Если снимать только авторское кино, какое хочется только тебе, и ты в этом процессе одна, то будешь жить очень скромно. Я как-то пыталась посчитать: я зарабатываю примерно как кассир во «Вкусвилле», если снимаю только кино и ни на что не отвлекаюсь.

— Тебя пугает мысль переквалифицироваться в кассира? Вдруг разочаруешься в кино? Не будет денег, не пойдет — и ты станешь самым обычным человеком, а не киношным?

— Не представляю такой ситуации.

— А что требуется, чтобы не зарабатывать как кассир во «Вкусвилле»?

— Во-первых, должна быть пара, какая-то поддержка. Потому что мой муж (режиссер Михаил Местецкий. — Прим. ред.) занимается тем же самым, поэтому он тоже кассир. Но два кассира — это уже другое дело. А главное, кассир хотя бы получает системно. А мы получаем гонорарами, и поэтому да, то есть деньги, то их вообще нет. И поэтому очень важно, что есть кто-то, кто тебя поддерживает. А во-вторых, пару лет назад появилось понимание, что существует реклама. И мы стали стараться туда попасть.

фильм «Верность»

— Какую рекламу ты уже снимала?

— «Мегафон», «Яндекс», МТС, IKEA. В рекламе не особо развернешься: и режиссер, и актеры работают в искусственных условиях. Все очень сжато. «Успей сделать оценку за чуть меньше секунды». Когда я пишу тритмент, чтобы выиграть рекламу, то надо подробно расписать актерские состояния и ситуации. И вот вопрос: как это уместить в полторы секунды? Однажды я говорю актрисе: «Ты как бы оборачиваешься, и нужно заметить, что он симпатичный, заскромничать и все-таки послать ему сигнал, но отвернуться. И на все про все секунда». Не успели? Еще дубль! И выясняется, что на самом деле возможно сжать эту скорость трансляции эмоции настолько сильно.

Сколько бы ни говорили про прибыльность сериалов — нет, ни фига. Ты вроде берешь объемом, но этот объем несоизмерим с оплатой. Несколько месяцев, а то и год ты просто не вылезаешь. С маленьким ребенком я точно не готова на такие жертвы. Да и вообще. И если я хочу очень много денег, то я должна снять фильм, который точно эти деньги вернет. И это не психологические драмы. Сейчас впервые мой фильм выходит в достаточно широкий прокат, хотя вообще-то его судьба должна была сложиться совершенно иначе. Когда мы запускались, речь шла о большом риске и фильме для себя. А потом мои продюсеры Федорович и Корнихин сотворили чудо: телевизионная реклама, по всем каналам «Газпром-медиа», этого я точно не могла ожидать. Кинокомпания Sony восхитилась и подключилась к прокату. Короче, это все очень неожиданно. На моих финансах это, правда, не отразится, но в данном случае это не важно.

— Ну если «Газпром-медиа» хочет фильмы, где мужчине во время секса суют палец в задницу, то Россия встает с колен.

— Вообще крутое ощущение.

— А вам не западло делать рекламу госкомпаниям? Вообще есть какие-то принципы в принятии предложений? «Почта России», Сбербанк вот допустим придет.

— Если в жизни не западло пользоваться Сбербанком, то почему снимать западло.

— А ты участвовала в каких-то оппозиционных акциях?

— Сейчас снова хочу поехать к администрации президента одиночником, я уже дважды стояла. Тем не менее жизнь — человеческая, реальная, ежедневная — не должна останавливаться в связи с протестными действиями. Когда в соцсетях кричат: «Не смейте постить селфи, когда у нас тут людей сажают», это нечеловечно. Мы же можем параллелить эти процессы: защищать принципы и жить жизнью. Да, мы поплачем по какому-то поводу, но я приду домой, мы с сыном будем веселиться и играть в игрушки, устраивать с ним всякий хаос, снимать кино. Моя жизнь одна, она очень короткая, и мне кажется, что надо прямо жить-жить.

— Подружки твой фильм смотрели? Что сказали?

— Все реагируют по-разному. Кому-то было очень в тему во время развода, кого-то и без всякого развода триггерит. Но мой фильм, в отличие от той же «Нимфоманки», короткий и работает скорее в голове у смотрящего. Это его преимущество и главная задача. То есть ценность не в самом фильме, а в том вот, как он задевает. И чем больше у человека всяких ассоциаций и проблем всплывает во время и после просмотра, тем лучше получился фильм. Кто-то ведь сам переполнен этими размышлениями или вдруг открыл их для себя и начал думать.

— А родители смотрели?

— Мама сказала, что боялась, что она там увидит: чего я там наделала такого. Она смотрела фильм со своей подругой-психотерапевтом, и они потом обсуждали фильм до утра, и после обсуждения маме фильм понравился сильно больше. И секс в фильме, притом что у меня мама — такой цветок, не оскорбил никак.

фильм «Как меня зовут»

— А папа?

— Мой папа — мусульманин и при этом очень светский человек: хулиган, любвеобильный и свободный, но я побаивалась показывать «Верность» и ему. Хотя он всегда был человек принятия. «„Шиповник“? Очень хороший фильм. Молодец, дочка! Давай дальше!» С «Как меня зовут» было пострашнее. Папа читал сценарий и даже придумал, что девочки в сюжете меняются местами. Но я опасалась, как бы он не подумал, что фильм про наши с ним отношения. И папа сказал: «Давай литература и кино — отдельно, а мы — отдельно. Я знаю, что это где-то выдумки, где-то нет, но это искусство, и оно должно быть свободно от наших загонов. Ни о ком не думай, делай и вперед». «Верность» я ему ссылкой отправила. Сцена с минетом показалась ему отвратительной, он отвернулся: для него это было слишком физиологично. Но в плане идеи ему показалось, что это очень важное кино, и он его поддерживает, а мне говорит: «Ничего не бойся, дуй вперед».

— Ты веришь, что автора можно отделить от его произведения? Тебе важно, чтобы человек, чей фильм ты смотришь или чью книжку читаешь, был твоим единомышленником или просто достойным человеком без грехов и промахов?

— Осуждать людей за прошлое, когда они действовали в рамках существовавшей нормы — несправедливо. Нормы меняются, и люди тоже. Человека судят по законам того времени, в котором это было сделано. Скажем, кейс Майкла Джексона однозначный. Но слушаю я его или нет, я еще не решила. Мои личные ассоциации с его песнями совсем другие: вечеринки, праздники, дискотеки, друзья, любовные и семейные истории. И мне хочется послушать ту или иную песню, чтобы вернуться в мое время. Это моя музыка. Сейчас очень много сложных этических кейсов. Многие, может быть, хотели бы, чтобы мою героиню забили камнями. Или будут называть ее ****** [шлюхой]. Но все наши поступки гораздо более сложные, чем со стороны может показаться. И вопрос харассмента тоже очень сложный и тонкий. В нашей работе много флирта, который легко подпадает под харассмент.

— Расскажи, что ты имеешь в виду.

— Важно, что мы эти новые нормы проговариваем, обсуждаем на примерах, чтобы наши дети легко анализировали ситуацию и понимали, когда они оказались в ситуации харассмента, чтобы они знали, как реагировать, как постоять за себя. Но при этом исключить из жизни момент опасного флирта, пусть и на работе, энергию между мужчиной и женщиной, я не хочу. Мне жаль, если он будет вытерт. Эта категоричность подтирает гендер.


Да, я феминистка, но я не принимаю многих положений феминизма: он тоже противоречивый, и в нем есть куча всего, что мне лично не подходит


Я за равноправие, но полностью уравнять мужчину и женщину не в плане прав и обязанностей, а в плане мужской и женской сексуальной энергии невозможно. Мне без этой энергии прям плохо. Да, я феминистка, но я не принимаю многих положений феминизма: он тоже противоречивый, и в нем есть куча всего, что мне лично не подходит. У каждой новой нормы есть индивидуальный момент, где человек должен решать сам за себя. И вот мы сейчас говорим, и я имею позицию, а ведь, возможно, уже завтра мои взгляды опять обновятся, а интервью останется и мне придется за него через десять лет отвечать. А я не хочу, потому что я меняюсь каждый день. Это я пытаюсь заранее защититься, видимо. Ведь вижу, как это происходит с другими.

— Очень известный неправильный стереотип, что феминизм — про то, кто кому подает пальто.

— А вот я хочу, чтобы мне подавали пальто.

— А как же правило: «если нужно — попроси»? Просто если ты три раза сказала про сумку, а это не запомнили, возникают вопросы. Обмен есть не только материальный, но и символический, обмен вниманием в том числе.

— Да, но этот обмен приводит к такой военной атмосфере. Все начали слишком осознанно к себе относиться. Может, это и плюс, но пока не очень удобно. Я хочу надеяться, что у нас между мужчинами и женщинами этот кризис пройдет, устаканятся новые нормы, и будет спокойно. Потому что сейчас есть ощущение, что все вздрюченные, настороженные, демонстративно расставляют границы, с агрессией. Потому что ставить их можно тоже вежливо и мягко. А химически-логическая штука, которая есть между мужчиной и женщиной, немножечко пропадает.

— Как ты относишься к фразе «Если надо объяснять, то не надо объяснять»?

— Не нравится она мне: какая-то горделивая. С позиции «ой, ты тупой, и вообще с тобой о чем разговаривать». Поэтому хочется попроще. Кому-то, может быть, непонятно, и порой надо объяснять. Нужно разговаривать.

Фильм «Верность»

— За время подготовки фильма ты сама сформулировала для себя, что такое верность?

— Мы с актерами находились в потоке бесконечных обсуждений, про верность и ревность, которая двигает сюжет. Я много думала о том, что такое измена и предательство. Важен ли факт физической измены.

— Будет ли это предательством, если ты попереписывался с кем-то?

— Нет, не будет.

— Почему? Даже если послала постороннему человеку жопу и сиськи?

— По-моему, нет. Может быть, раньше я была более радикальна. А сейчас мне уже кажется, что ну если человек тебя любит и хочет с тобой быть, то на это можно закрыть глаза. А вот если человек влюбился в другого? Ну влюбился, что теперь с этим сделать — надо отпускать, и все. Очень болезненно — когда один человек долго обманывает другого и живет двойной жизнью. Вот это, наверное, зона неверности. Один пьяный секс — со многими бывает. Будет жаль потерять семью из-за ошибки.

— А регулярный секс на стороне?

— Регулярный секс — ненормально.

— А порно смотреть нормально?

— Нормально. Тут вообще не вижу проблемы. Порно — изначально обезличенная история.


По идее, полиамория — это вполне себе христианская идея: ты любишь партнера, и если ему хорошо с кем-то еще, то ты это принимаешь. Но мне почему-то кажется, что в конце концов кто-то расстроится


— А на вебкаме сидеть?

— Уже хуже. Есть персональный контакт. На самом деле ранит-то что? В моем сознании, когда я представляю влюбленный взгляд партнера, направленный на другого, здесь мне ****** [конец]: состояние влюбленности в другую, а не в тебя — вот это самое болезненное. Но когда человек изменяет, в нем обычно включается какая-то параллельная жизнь, не касающаяся того человека, кому он изменяет, — до тех пор, пока это не выходит на поверхность. И лично я предпочла бы не знать про какие-то истории, если они есть у моего партнера. Потому что, как только я о них знаю, мне плохо, я умираю. Эпизоды не несут мне ущерба, моя семья не порушится из-за этого, это просто какая-то ***** [херня]. Вот про ***** [херню] я не хочу ничего знать.

— Что ты думаешь о полиамории?

— Мне это вообще не близко. Я не могу представить, что делюсь любимым с другими. По идее, полиамория — это вполне себе христианская идея: ты любишь партнера, и если ему хорошо с кем-то еще, то ты это принимаешь. Но мне почему-то кажется, что в конце концов кто-то расстроится.

— Ты ходила когда-нибудь к психотерапевту, интересовалась этим?

— Да, психотерапия позволяет посмотреть на ситуацию не из своих ботинок, а рядом. Это очень освежает взгляд. Ты перестаешь быть радикальным в восприятии ситуации. Миша меня тоже этому научил, он мне постоянно говорил: так, встань сейчас на место этого человека. Потому что для режиссера самое ужасное — сделать в фильме плохого и хорошего героев. Но, когда ты стоишь в ботинках плохого, ты начинаешь понимать его, оправдывать и находишь причины его действиям — и это результат каких-то разборов человеческих жизней.

Фильм «Верность»

— А ты где-нибудь читаешь про секс?

— Читаю блогеров, всякие телеграм-каналы, возможно, не очень научно, но познавательно. Я подписана на одного сексолога, вчера я прочитала у нее пост про «писю». Что это неправильное слово стыдливой формы, которое транслирует ребенку, что это что-то такое, для чего нужно подменное название. Я иногда говорю: «Ваня, это у тебя пенис, а это мошонка». И внутри хихикаю, потому что мне все равно как-то некомфортно. Но учусь, привыкаю.

— Ну, честно говоря, я ни разу в жизни не сказала: «Засунь мне пенис в вагину». Просто не произносила такую фразу.

— Я вот на ребенке тренируюсь. Слово «вульва» — тоже новое. Но это единственное слово, которое описывает все, что не внутри. Я об этом узнала, будучи очень взрослым человеком. Сейчас мне интереснее про детское, потому что мне хочется не засадить какой-нибудь фигни в голову своему сыну. Я вот ребенок своего времени, и у меня этого полно, какой бы открытой я себя ни ощущала. Например, стыдливая внутренняя установка к месячным. У меня. До сих пор. Помню, я прочитала в одной статье, где журналистка пишет: «Я меняю прокладку при дочерях». И головой я понимаю — наверное, это правильно. А внутри бессознательное говорю: «Ой, как-то это мерзко!» Тему знаешь с отбеливанием ануса? Очень много женщин стесняются своей темной попы. Но она чисто физиологически не может быть светлой! Тупо же этого стыдиться и как-то избегать прямого взгляда на твою задницу. Но это тоже присутствует в бессознательном. Ты все равно чуть-чуть боишься.

— Уже вижу заголовок на The Village: «Я не отбеливала задницу!»

— Полно всяких установок. Как-то я ходила на мастер-класс по минету, это было очень познавательно: половина знаний у меня даже не осели. Но главное, что это не были курсы с установкой «срочно беги учись делать минет, чтобы удержать мужа», а таких большинство.

— Но вообще, открыто обсуждая секс с другим человеком, ты обнажаешь его секреты, а делать это без спросу нельзя.

— Да, нельзя.

— А как эти разговоры вести абстрактно? Все равно ты придешь к тому, что ты делал и что не делал.

— Я была на одном подкасте про секс. И вскрылась большая проблема: ты говоришь про конкретных людей и постоянно пытаешься прикрыться оборотами «У одного моего знакомого…», это сразу перестает быть таким вот интересно-честным, когда человек говорит про кого-то там что-то там. К счастью, этот подкаст не выйдет. Сейчас, как-то поборясь со своей ревностью, я отношусь к прошлой ревнивой себе как к кому-то, кто уже не я. Но на этапе, когда я была в острой фазе, а Миша делился со своими друзьями тем, что у него ревнивая жена, меня это ужасно травмировало! Я не хотела, чтобы посторонние люди в принципе знали, что я из-за чего-то так сильно переживаю, меня это делало очень уязвимой в их глазах. Сейчас я даже сама готова это в интервью рассказать, а тогда не могла. В общем, о прошлом говорить легче, чем о настоящем.

— Потому что сейчас ты готова рассказать.

— Да, и меня это уже не травмирует. Мне интересно в этом разбираться. Я вижу в этом даже какую-то общественную пользу.

— А у тебя к проституции какое отношение?

— Ой, мне их всех очень жалко. Я думаю из них единицы, кто получает удовольствие. Я когда-то изучала и брала интервью у стриптизерш, готовясь к «Деткам», и не услышала ни одной счастливой истории. Понятно, что стриптиз и проституция — разные вещи, но в России, скорее всего, очень смежные. Вынужденность во всем. Причин заниматься этим не так много: или травмированные родителями, или финансовая история многолетняя. Бывают случайные девушки, но случайные и быстро выходят.

— У меня в проституции нет примерно никаких вопросов к женщинам, а вопросы к клиентам, которые ими пользуются.

— К мужчинам у меня вопрос только такой: как у них встает в ситуации, если они знают, что он за это заплатил? Что женщина в него не влюблена, не желает его, а делает это вынужденно и за деньги. Только это для меня проблема. А то, что есть такая услуга — ну есть и есть. Мы, готовя «Деток», ходили с Любой в качестве полевого исследования в стриптиз-клуб, заказывали приват. Они правда мастерицы создать эту атмосферу. Они так танцуют, что это очень близко к сексу: девушка могла бы сделать минет буквально следующим шагом, и, наверное, это было бы с той же интонацией, с которой она делала все остальное. Очень обаятельно: они мастерски это исполняют, знают психологию, понимают, как вести себя. Очень убедительно имитируют симпатию. Возможно, это и работает в плане возбуждения у мужчин. Мне скорее жалко женщину, которая находится в безвыходном положении или привыкает к этим деньгам, которые почему-то называются легкими, но, по-моему, они совсем не легкие. Моральное состояние часто ужасное. А есть еще издевательства.

— Как тебе кажется, то, что мы это все сейчас обсуждаем, — это момент временный? Мы сейчас столкнемся с этими вопросами к себе и телу, решим, переживем, как крепостное право, и пойдем дальше? Или эта дилемма всегда будет с человеком?

— Если оглянуться назад, в историю, кажется, это про человека всегда, в любую эпоху люди ищут решения относительно своего тела и отношений между полами. Я уверена, что какие бы ни были культурные, религиозные, социальные нормы, у человека возникнет противоположный запрос из чувства противоречия, из чувства собственной индивидуальности, отсюда спорные ситуации, которые возникают всегда. Ведь даже внутри одного поколения мы совсем не одинаковые.


фотографии: Sony Pictures