Андрей Лысиков — он же Дельфин — все время менялся. В 90-е он сначала был главным человеком в первом массовом российском рэп-проекте («Мальчишник»), а потом фактически в одиночку отвечал за новую экспериментальную поп-музыку в эфире российского MTV. Классические записи Дельфина, вдохновленные в равной степени авангардной электроникой, трип-хопом и свободным гитарным роком в духе Тёрстона Мура или Джона Фрушанте, породили целый жанр сумрачной музыкальной поэзии и до сих пор дают свои всходы: отголоски «Глубины резкости», «Тканей» или «Звезды» можно услышать хоть у «Макулатуры», хоть у Феликса Бондарева, хоть у Юрия Бардаша.

Затем, в нулевые и десятые, Дельфин, повзрослев и заматерев, стал больше петь и меньше ронять слова на ветер — и, как казалось до недавнего времени, окончательно ушел куда-то в область озвученной поэзии, имеющей дело с материями сугубо возвышенными и частными. Теперь все изменилось.

Сначала музыкант выпустил альбом «442» с песнями о войне и больном обществе, которое ее ведет. А две недели назад вышел антиутопический альбом «Край», иные песни с которого звучат как прямой комментарий к летним протестам и посадкам: здесь на улицах Москвы взрываются «коктейли Молотова», дети насмерть бьются за свое будущее, а «взрослые врут и делают это всерьез».

Песни про общественное и политическое в последнее время перестали быть редкостью, но Дельфин в общем ряду все равно выделяется — и поколенчески, и этически: в «Крае» есть и взрывная энергия протестной ярости, воплощенная в злой электрический звук, и четкое размежевание с любыми вождями и догмами. Журналист и сценарист компании Lorem Ipsum Александр Горбачев встретился с Андреем Лысиковым, чтобы обсудить его новые песни и реальность, которая на них вдохновила.

Текст

Александр Горбачев


Если кто-то кому-то говорит, что надо за что-то биться, то он в любом случае преследует собственные цели и использует для этого людей


— «Край» — это территория или ощущение?

— Скорее ощущение.

— Это как в «Брате» — «брат, мне край»?

— А я, кстати, не смотрел «Брата». Сначала просто так получилось, а потом я понял, что в этом есть свой прикол — я не связан вот этими мемами, которыми все другие связаны, и мне это нравится.

Слово «край» мне в голову пришло, когда была написана всего одна песня. Я даже не знал, что это будет пластинка. Но подумал, может быть, это хорошее название. И потом я про это не вспоминал, пока Володя (Тепляков, директор Дельфина. — Прим. ред.) не спросил: «А что, как называем-то?» И слово всплыло: возможно, я просто под этим ощущением какое-то время находился и вот так подсознательно его проживал.

— Все это время — это какое? То есть первая песня когда была написана? И что это была за песня?

— Это была песня «Москва», и это было давно. Прошлой осенью где-то.

— Ого. При этом ты же понимаешь, что звучит она абсолютно как комментарий к московским протестам этого лета.

— Ну да… Видимо, подобного рода события время от времени происходят и будут происходить. Если сейчас начать копать, наверняка были и тогда какие-то события, которые по итогу скомпоновались в этот текст.

— Вообще интересно, что эта песня была первой, потому что я ее услышал как во многом ключевую. Потому что в ней довольно жестко обозначается дистанция от любых политических сил, некое недоверие к политическому догматизму любого рода — неважно, лояльный он или оппозиционный.

— Наверное, в каком-то смысле. Именно такая форма выбрана, потому что это максимальное предупреждение. Это то, как мы говорим со своими детьми. Переубедить мы их можем только на основе их личного опыта, а поскольку личного опыта у них нет, то нам они все равно не поверят. Если они принимают это к сведению — окей, если нет — нет. Здесь нет смысла говорить «может быть», «можно», «может быть», «нельзя». Лучше сразу сказать «нет».

— Что — нет?

— Я имею в виду такую ультимативную [точку зрения]: любая догма — это все равно чье-то навязанное мнение. И из этого лучше исходить, даже если ты на что-то подписываешься. Это не ты сам придумал, это идеи других людей. Поэтому ты можешь подумать об этом очень хорошо, прочитать какие-то книги, может быть, с этим согласиться, а может, прийти к совершенно другому выводу.

— Это ведь совсем не идеалистическая позиция — что у каждого есть свой интерес, даже если он бьется за добро и призывает к этому других. Есть тут какой-то цинизм.

— Ну если кто-то кому-то говорит, что надо за что-то биться, то он в любом случае преследует собственные цели и использует для этого людей. Конечно, бывают и благие цели. Но, скорее всего, они бывают в каких-то критических моментах — будь то война или другие подобные ситуации. А когда речь о процессах социальных, то, скорее всего, здесь кто-то преследует свои личные цели.

— То есть человек, который предлагает бороться против коррупции, вызывает у тебя подозрение.

— Вроде того.

— А почему? Вроде ясная цель.

— Цель хорошая. Но в итоге ты помимо своей воли становишься частичкой в какой-то массе; грубо говоря, помогаешь зарабатывать деньги другим. Ну это такие же истории, как происходящее с Greenpeace или WWF. Идея отличная, но зачастую их использует в манипулятивных целях третья сторона.


У меня были совсем другие интересы: музыка, девушки, танцы — но точно не политика


— Что конкретно имеется в виду?

— Был такой фильм хороший с Мэттом Деймоном — «Земля обетованная». Там чувак приезжает в городок, и то ли там шоссе должны построить, то ли нефть нашли… В общем, вроде бы один герой хочет, чтобы нефть начали добывать, а другой — «зеленый». Но сюжет закручен очень хитро, и в итоге тот самый сторонник «зеленых» обманом помогает нефтяной корпорации.

Я не умаляю искренности людей, которые присоединяются к каким-то движениям, хотят что-то изменить. Но это лучше работает на другом уровне. Если ты живешь на пляже — два часа можно посвятить уборке пластика. Вместо того чтобы идти в какую-то контору, делать реальные вещи самому. Около дома помойка, кто-то уронил мусор мимо — подошел, собрал, положил.

— Это если на пляже живешь. А если в Москве?

— А если ты в Москве, то можно сделать самое простое — написать в «Сердитый гражданин»: «Когда у нас построят контейнер для раздельного сбора мусора?» Хотя бы с этого начать. Вообще ничего делать не надо! Просто написать.

— Ну тебе на это ответят, что в «Активном гражданине» ничего не работает и вообще это инструмент коррупции. И сначала нужно сделать так, чтобы система работала, а потом уже ей пользоваться.

— Не знаю. Мы настолько погрязли во всей этой истории, что уже не видно, с чего начинать.

— У тебя самого был в юности какой-то момент разочарования в идеалах или в людях, которые их воплощают? То есть откуда это недоверие?

— В юности вообще не было такого. Это появилось, когда мне уже было за 30. До этого времени я… ну, как-то догадывался, что меня используют, но до конца в это не верил. Поскольку был воспитан в условной советской искренности и в семье, и в школе. Работать в коллективе, не сражаться за самого себя. Сейчас я понимаю, что если бы больше за себя сражался, то… Ну то есть это одно из условий сражения на самом деле: каждый сам за себя, и при этом не надо рассчитывать на других. Даже если в какой-то момент жизни тебе кажется, что такие [другие] появляются.

— Жестко.

— А так оно и есть на самом деле. Редко кому удается [найти друзей на всю жизнь]. Я знаю счастливчиков, которые обладают крепкой и искренней дружбой и несут ее через года. Но это скорее редкость.

— У меня просто была версия, что вот этот цинизм, условно, поколения 90-х отчасти связан с травмой того десятилетия. Когда все сплотились и поддержали Ельцина, а получилось то, что получилось.

— Да, когда все эти истории происходили за Ельцина, это был последний раз, когда все сплотились. И построили то, что мы сейчас имеем.

— А ты сам горел тогда этим?

— Нет, я не горел. Но, во-первых, выбора особо не было. Зюганов был — и Ельцин. Понятно, что лучше Ельцин, чем Зюганов. (Смеется.) И потом, за это хорошо платили. А вообще, у меня были совсем другие интересы: музыка, девушки, танцы — но точно не политика.

Дельфин вместе с «Мальчишником» принимал активное участие в предвыборной кампании Бориса Ельцина на президентских выборах 1996 года

— Еще на альбоме есть песня «Joy Stick». Которая вроде бы и про мир вокруг — а вроде бы и про видеоигры.

— Есть такая игра — Fortnite. У меня сын в нее активно рубится. И там, и во многих других онлайн-играх есть режим королевской битвы. И поскольку я это все наблюдал, мне пришла в голову идея, как из этого сделать текст. Перед тем как его написать, я по разным играм прошвырнулся, а потом еще посмотрел небезызвестный фильм «Королевская битва» с Такеши Китано.

— Я не видел.

— Он старый совсем. Там история в том, что школьники в недалеком будущем начинают бунтовать по всей стране, и, чтобы поддержать порядок, собирают отдельный класс самых плохо ведущих себя детей. И их закидывают на необитаемый остров, чтобы они случайными разными предметами друг друга «гасили». В общем, я текст написал, впечатлившись фильмом и видеоиграми.

— Просто редкий музыкант твоего поколения признает видеоигры как вид искусства.

— Я уверен, что это вид искусства. С развитием технологий даже страшно представить, куда он разовьется. Кажется, в «Черном зеркале» серия была, где человек в игре проводит то ли день, то ли неделю, а в реальности в это время прошло полсекунды. Но я не скажу, что так уж много играю. Так, от случая к случаю. И все равно думаю про что-то свое в тот момент, пока руки заняты и в кого-то стреляют. Мне больше всего нравятся Gears of War и Far Cry. Far Cry еще и потому, что там такой открытый мир: хочешь — стреляй, хочешь — по лесу гуляй, хочешь — на самолете летай.


Присоединяться постоянно к тем или другим — это самое простое, что можно сделать


— В альбоме есть, с одной стороны, это предостережение, недоверие, о котором мы говорили. А с другой — там есть энергия ярости. И она по-своему очень привлекательна. Это энергия — твоя или твоих персонажей? Тебе самому хочется иногда взять и сжечь все это?

— Ну да, да. Хочется частенько! (Смеется.) Я в этом смысле все прекрасно понимаю — когда человек молод, не отягощен опытом, это кажется простым и верным решением. И если мы говорим о глобальных изменениях… Как бы страшно это ни звучало, но это так: никто не будет ничем делиться с нами, можно только забрать свое.

Путь каких-то постепенных перемен, попытка пройти в Думу — это, конечно, тоже надо делать, но эти изменения слишком медлительны и малы, чтобы они привели за короткое время к реальному изменению вещей. А люди, в чьих руках концентрируются ресурсы и возможности, к сожалению, или не хотят этого понимать, или на что-то другое надеются. Или считают, что они настолько сильны, что могут позволить себе все что угодно. И это опасно. Хоть иногда-то нужно раскручивать гайки.

Мы же сейчас вообще по всему миру имеем брожение, нестабильность. Потому что никто не хочет спускать пар. 3 % населения не хотят делиться с 97 %.

— Разве это новая ситуация?

— Сейчас она просто уже дошла до края. Каждый год бедные становятся еще беднее, а богатые еще богаче. Ну куда еще-то? Это кажется невероятным. То есть я понимаю, куда: чем больше денег, тем больше защиты, грубо говоря, больше брони. Наверное, они боятся, что придут люди, которые станут еще богаче, и нивелируют их. Не знаю, я не силен в мыслях капиталистов.

— Ты говоришь, что все преследуют свои интересы всегда. Но была одна история в этом году, когда ты тоже вписался за кого-то другого. И это было, когда задержали Ивана Голунова. Что тебя так задело?

— Ну это уже просто вообще за гранью добра история. Просто невероятная. Наверное, это как раз был тот момент, когда абсолютно правильно и честно люди объединились, независимо не от чего. Каждый, кто хотел присоединиться, просто ставил себя на это место и… Я даже сейчас сижу, говорю об этом — и у меня мурашки по коже.

Неплохо, что нас объединяют такие моменты. Это как раз один из таких немногих звоночков, который должен звенеть на всю страну. И он звенит. И следующий будет звенеть. Такой перезвон потихонечку происходит.

— Почему ты вписался за Голунова, но не за арестованных по «Московскому делу». Там же тоже невероятные истории. Люди просто вышли из метро — и их пытаются посадить. То есть как ты у себя в голове такие вопросы решаешь — вписываться или не вписываться, говорить или нет?

— В моем случае важно то, что я делаю. И надо на этом сосредотачиваться. Пытаться своими делами других заставить о чем-то задуматься — и в итоге принять верное решение в том или ином вопросе. А если я начну быть в каждой бочке затычкой — и тут присоединился, и на митинге выступил, — это сразу будет нивелировать мои высказывания в художественном плане.

— Почему?

— Потому что высказывания, во-первых, сложнее. Во-вторых, присоединяться постоянно к тем или другим — это самое простое, что можно сделать. Лучше как-то это переживать, извлекать выводы — и потом их представлять в виде песен.

— Но история с Голуновым эту логику сбила.

— Ну это было просто дно, да. Как раз [тот самый] край.


Очень много бед как раз происходит оттого, что кто-то думает, что никогда не умрет


— Это все интересно еще вот почему. Я сейчас прочитал книжку про контркультуру 1960-х и роль музыкантов в ней. И оттуда, в общем, из нее следует, что история про то, что рок — это музыка протеста, — это миф во многом. То есть вся книга — это история про то, как Дилана и других уважаемых людей тянут в политику, а они в разной степени вежливости ускользают.

— Это понятно. Успешные музыканты собирают вокруг себя огромное количество людей. Если ты успешный музыкант, почему бы не привлечь такого человека на свою сторону для достижения своих собственных целей? Но я бы никому не позволил себя поднять на их флаги. Они могут, конечно, сделать это без моего ведома, но я буду категорически сопротивляться. Потому что то, о чем я говорю, — это не призыв, не инструкция. А просто описание ситуации, в которую мы попадаем. И мой личный взгляд на эту ситуацию.

Просто мы уже дошли до такого состояния, что у нас базовые ценности все размылись. Мы между собой не можем договориться, что такое хорошо, а что такое плохо. Сейчас если для тебя хорошо, но для соседа плохо — это уже его дело. Не от чего оттолкнуться. Все вроде бы не плохо — но и не хорошо.

— Когда ты говоришь «мы» — это о России или…

— Да вообще обо всех.

— Но именно в России последние пару лет музыканты активнее, чем раньше, говорят об обществе. Ты же не один. Face, IC3PEAK, «Каста», Shortparis — этот список можно продолжать. Это почему? Потому что это приносит какие-то дивиденды?

— Я думаю, что приносит, но это не проблема самих музыкантов. Они просто считывают, возможно, даже подсознательно, то, что происходит в обществе, какой есть запрос. И они этот запрос удовлетворяют. На таком уровне можно делать что-то низкокачественное и по музыке, и по словам, но с посылом определенным, который считывается и принимается публикой. Сейчас все записывают дома, звук какой-то нереальный. Может, хорошего звука и не надо, важен только посыл?

— Ты кого-то конкретного имеешь в виду?

— Нет, я в общем, общую массу того, что сейчас происходит.

— Но ведь и общая масса меняется. Полтора года назад мы с тобой обсуждали победу хип-хопа, а сейчас уже все немного по-другому. Наступил триумф фестиваля «Боль», например. Я вчера был на стадионном концерте группы Shortparis — тоже, кто бы мог подумать пару лет назад?

— У меня была идея сходить на Shortparis, но не получилось, к сожалению. Я видел какое-то интервью Николая (Комягина, вокалиста группы. — Прим. ред.), причем это случайно получилось — мне он показался здравомыслящим человеком, очень интересным. Пару песен слышал, но нужно больше информации, чтобы определенный вывод сделать.

А фестиваль «Боль» — это вообще супермероприятие. Здорово, что людям, которые интересуются другой музыкой, есть куда прийти. Здорово, что им есть куда прийти. И что их много. Надежда появляется.

— Откуда рождается запрос на эту другую музыку?

— Ответ в самом этом слове, может быть. Что-то такое настоящее в нем есть. Жизнь — это боль, а потом смерть. Вот это и есть то, что происходит на амом деле, а не что-то придуманное. И в этом фестивале есть то, что происходит на самом деле, и люди, которые это описывают.

Организаторы «Боли»: «Мы конкурируем
с фестивалями со всего мира»
Читать

— Твой альбом же тоже заканчивается двумя песнями о смерти. Ты часто ней думаешь?

— В последнее время я стал замечать, что думаю об этом как о какой-то финальной точке, которая уже не за горами. Это начинает меня подхлестывать. Заставляет более внимательно относиться к тому, что я делаю. В последнее время время летит вообще катастрофически быстро для меня лично — последние годы так проскочили, будто я только проснулся. Это какие-то внутренние мои истории — не готов пока рассказывать. Но я, например, перестаю бояться каких-то вещей. Чего уж бояться? Лучше пробовать, как бы ни получалось.

Вообще, я всегда думал [о смерти]. Об этом нужно почаще напоминать. Не в смысле «мы все умрем», а в правильном контексте. Начиная со школьных времен давать понять детям, что это обязательно случится. Все знают об этом, но до определенного момента жизни никто не верит, что это бывает. А когда ты это понимаешь, очень многое меняется. Очень много бед как раз происходит оттого, что кто-то думает, что никогда не умрет. И когда все-таки умирает, это оказывается для него невероятным сюрпризом.

Концерт-презентация альбома «Край»: 5 декабря — Санкт-Петербург, КЗ «Колизей», 7 декабря — Москва, клуб «1930»


Фотографии: Валентин Блох / M2