В рубрике «Новая классика» авторы The Village предлагают по-новому взглянуть на фильмы, вышедшие в течение последних 20 лет, но уже успевшие стать классикой — иногда позабытой, иногда не очень. В новом выпуске Анастасия Сенченко рассказывает о «Войне» Алексея Балабанова, снятом сразу после «Брата-2» фильме про вторую чеченскую кампанию, о котором предпочитают не вспоминать, как, впрочем, и о той войне.

«Война»



Описание

Год выхода: 2002

Режиссер: Алексей Балабанов

Сценарий: Алексей Балабанов

В ролях: Алексей Чадов, Иэн Келли, Ингеборга Дапкунайте, Сергей Бодров-младший


Где смотреть

YouTube

Когда на экраны вышла «Война», вторая чеченская уже превратилась в повседневный фон. Ее не называли войной. События официально значились сначала «Восстановлением конституционного порядка в Чеченской Республике», потом «Контртеррористической операцией на Северном Кавказе». К 2002 году эту необозначенную войну, казалось, перестали замечать. Она настолько вошла в нашу жизнь, что стала практически нормой существования, новой действительностью, которую оставалось принять, как повсеместные бандитские разборки и людей в кожаных куртках. Она не была предметом разговоров, не будоражила мысли, ее старались не замечать. Из событий до 2002-го помнят Буденновск, взрывы жилых домов, не более. Если только это не касалось семьи.

«Война» Балабанова впервые упростила события на Кавказе до самых базовых слов. Многим казалось, что это преступно. Киноведы писали: «Показательно, что небольшая часть зрителей (в основном интеллигенты и молодые кинематографисты) сразу же отмежевалась от „Войны“ как от идеологической, безнравственной, неполиткорректной, антихудожественной агитки <…> Так или иначе, осуждая основные недостатки фильма, его противники причисляют к ним реакцию (в том числе и будущую) определенной части аудитории и предупреждают, что пришествие „Войны“ чревато не „Братом-3“, а как минимум Третьим рейхом».

В Новосибирске на научной конференции всерьез обсуждалось, что Балабанов снял фашистский фильм. Алексей Октябринович невозмутимо парировал: «Я не для интеллигентной среды снимаю кино, а для людей, поэтому им и нравится мое кино. А интеллигенция в нашей стране составляет очень маленький слой. И никаких демаршей я не делаю. А делаю то, что мне кажется правильным. Как люди думают, так я и снимаю. Ну называют так в народе людей кавказской национальности. Почему я должен в фильме этого не показывать, если это правда?»

Так или иначе, язык героев этой истории вызывающе прямолинеен и прост. В апреле, через месяц после выхода фильма в прокат, Путин заявит о «завершении военной стадии конфликта», а в октябре случится «Норд-Ост». И станет понятно, что эти длинные эвфемизмы ничего не значат, пора называть вещи своими именами, как бы просты и неприглядны они не были.

Иван объясняется с Джоном на примитивном английском, чеченцы говорят на ломаном русском. Кажется, словоохотлив тут только один бандит Александр Матросов, но и тот пустослов. Когда главный герой берет в плен чеченца, англичанину никак не понять, почему он все время бьет его. На этот вопрос следует прямой и честный ответ — потому что этот язык он понимает. Язык насилия оказывается самым универсальным. В конечном итоге Иван бежит из Тобольска и возвращается на войну не от скуки, не из-за желания реванша или освобождения заложников. Возможно, все дело в том, что «Война все делает ярким, даже то, что до тупости тускло. Вообще, *** (зачем) быть сложным, когда вокруг такая простота». Очевидно, что куда проще находиться в согласии с самим собой, когда друзья и бандиты — не одни и те же люди.

Могло ли быть так, что для молодого человека, разбирающегося в компьютерах и понимающего английский, не нашлось работы? Может быть, Тобольск страшил его не своей унылой бесперспективностью, а своим тихим принятием? Балабанов не зря первым делом отправляет своего героя в церковь. А в ней его одноклассник-бандит пытается запихнуть в отверстие для пожертвований внушительную пачку денег. Здесь, как и в плену, религия если не оправдывает убийства, то, по крайней мере, примиряет с совестью. Александр Матросов тоже гордится своим славным именем, мифом истории своей страны, не меньше, чем Аслан, знающий свой род до седьмого колена. Балабанов ни в коем случае не ставит между «войной» и «миром» знак равенства. В одном из интервью он прямо говорит, что никто из нас не сел бы в самолет, чтобы взорвать его вместе с собой. Мир — это приглушенная версия с полутонами и вариантами, война — оставляет только черное и белое. Как говорит Аслан: «Мы черные, и море у нас черное, а вы, русские, — белые, и море у вас белое».

Война так или иначе присутствует практически во всех фильмах Балабанова. Иногда его герои — ветераны Афганской войны: «Брат», «Брат-2», «Кочегар». Или война сама — как примета времени —присутствует в его фильмах: «Война», «Груз 200». Но так или иначе она всегда где-то поблизости. Разве то, что происходит в «Жмурках», не война? Тоже война. Она не какой-то конкретный военный конфликт (хотя и он тоже), а состояние общества, личности. Некое экстремальное положение, когда нюансы и детали не в счет, потому что они расшатывают кровную, инстинктивную уверенность в том, где «свои», а где «враги».

Примечательно, что часто в итоге свои с врагами меняются местами, как в «Брате» или «Кочегаре». Потому что, опять-таки, ситуация не может наполниться оттенками, не может прийти к компромиссу, только перевернуться на 180 градусов — такова война.

Но все не так однозначно, как нас пытается в этом убедить первый план. Язык войны хоть прост и понятен, но всегда лжив. Потому что одной правды, конечно, не существует, и даже двумя здесь дело не ограничится. Идеальный транслятор для этой мысли — камера. Чеченцы снимают снафф, Джон снимает репортаж, а вся история — съемка допроса Ивана с флешбэками. В конечном счете, мы имеем дело только с интерпретациями. И понятно, что версия Ивана с самого начала в более выгодной позиции, потому что две другие даны опосредованно. Война и кино — две главные темы Балабанова. И они тесно связаны, потому что и то и другое — всегда трансляция позиции. Кроме того, кино неплохо торгует смертью и выносит приговоры. Часто чем они проще и агрессивнее, тем убедительнее.

В «Войне» эта связь подается в лоб, практически со знаком равенства. Иван очарован омонимией «shoot — shoot», «стрелять — снимать». Эта простая лексическая игра позволяет грубо определить двух главных героев как режиссера и утвердившегося ранее народного персонажа — условного брата-3. Тогда весь фильм становится обратным взглядом — героя на своего автора, снимающего картину. Ту, которая в итоге станет основанием для обвинения.


Чеченская война так и не получила достойного воплощения на экране. С ней наш кинематограф обошелся даже хуже, чем с Афганской. О последней есть, по крайней мере, «9 рота» и «Нога». До сих пор невозможно представить, чтобы кто-то снял о Чечне «Апокалипсис сегодня».


«Обнаружить, что нас не любят не только в большом мире, но и на родимых окраинах, было для русских тяжелым психическим потрясением. Оно было смягчено столь же массовой психической защитой, ведь оказалось, что и мы, собственно, никого не любим», — писала Татьяна Москвина о «Войне». Возможно, история именно об этом взаимном наблюдении и потрясении, о том, что каким бы простым ни был язык, на нем не удастся договориться. Потому что вот Джон, он странный какой-то, «у него бабу вот-вот убьют, а он кино...».

Эту же мысль красноречиво подтвердили отзывы на фильм в иностранной прессе: «„Война“ должна успокоить совесть россиян» (Лоран Николе, Le Temps). Балабанова осуждали за сплошь подлых и алчных чеченцев, за англичанина, который выглядит трусом, за то, что единственный положительный Иван изображен преданным всеми, в том числе своим государством и Западом. И даже за то, что все, кто пытался избежать призыва, наслаждаются кинематографической победой русского Рэмбо, «поддерживают действия русских на Кавказе» (Анна Зафесова, La Stampa). Но все это — забывая о том, что эта история полностью интерпретация, а не позиция. А с точки зрения Ивана, конечно, все чеченцы — бандиты, а Джон — странный и жалкий. А вот с точки зрения режиссера, тут уж речь совсем не о войне.

Идея фильма возникла у Балабанова в 1998 году, когда по телевизору показали репортаж с отрубленными головами англичан. Но сам фильм был поставлен позже. В книге Марии Кувшиновой о режиссере он вспоминает следующее: «Во-первых, [вторая чеченская] война тогда шла. Во-вторых, я познакомился с ребятами, которые в ямах сидели. Они мне очень много рассказали про это все, про чеченцев, про зинданы. Достаточно страшные истории, про то, как пальцы отрубают. Одного парня просто из Москвы украли — в фуре со стекловатой вывезли в Чечню на Новый год. Папа у него богатый просто очень был. Я встречался в Москве с теми, кто выжил. Очень многие не вернулись просто. И я решил сделать кино». Сам Балабанов был офицером Советской Армии и участником войны в Афганистане. С тех пор его любимой одеждой была тельняшка.

Чеченская война так и не получила достойного воплощения на экране. С ней наш кинематограф, кажется, обошелся даже хуже, чем с Афганской. О последней есть, по крайней мере, «9 рота» и «Нога». Почему-то и сегодня невозможно представить, чтобы кто-то снял о Чечне наш «Апокалипсис сегодня». Но, может, как раз в этом и есть режиссерская позиция Балабанова: в войне слишком много искренних, но частных правд. В случае с чеченской есть еще отсутствие четко выраженной территории военных действий и полная невозможность разорвать связь между Москвой и Грозным. А еще огромное количество репортажей, документальных съемок, снаффа, свидетельств преступлений и лжи. Пытаться быть правдивым в такой ситуации можно только в частности, а может быть, и вообще нельзя.


Фотографии: «Интерсинема-Арт»