«Кимкибабадук» — это такое составное слово. Из двух частей: Ким Ки Дук — имени корейского режиссера и Бабадук — жутковатого существа из одноименного австралийского хоррора 2014 года. Сайт вырос из подкаста Марии Кувшиновой и Татьяны Шороховой, много лет пишущих о кино: за спиной у Шороховой 11 лет в редакции «Кинопоиска», у Кувшиновой — около 20 во всем остальном: «Известиях», «Сеансе», «Афише», Openspace. Сайт заработал в августе 2019 года, изначально примерно такие истории о кино и должен был охватывать. Достаточно известные, но не рассказанные на русском.

«Кимкибабадук»

kkbbd

Основательницы

Мария Кувшинова и Татьяна Шорохова

Дата основания

август 2019 года

Посещаемость

около 45 тысяч человек в месяц

«Объяснять, почему, например, заработок Disney — это вот так, почему смена главы руководства Warner — это вот так, почему уход этой продюссерки с Fox — это вот так», — рассказывает Шорохова. Параллельно все громче начинала раскручиваться история с движением #MeToo: начавшаяся с кинопродюсера Харви Вайнштейна, она постепенно начала все сильнее и сильнее влиять на индустрию. В России этого почти не заметили. «Когда ты видишь во французской прессе огромную кампанию по поводу выхода фильма Романа Полански, а в российской прессе один заголовок „Феминистки сорвали показ Романа Полански“, ты понимаешь, что картина изображается неадекватно», — вспоминает Кувшинова.

«Естественно, когда мы чисто с точки зрения информационщиков затыкаем дыры, которые нам кажутся важными, получается, что мы почему-то выходим на линию войны». Войны, прежде всего, с отечественной кинокритикой. До поры до времени односторонней. А потом случился «Дау». Мегаломанский проект Ильи Хржановского, о котором с придыханием говорила российская кинокритика последние десять лет, ближе к своему выходу все больше и больше обрастал скандалами. На харьковской съемочной площадке, которая восхищала сторонних наблюдателей, царил хаос: члены группы жаловались на насилие, хамство и сомнительные условия. Критики оправдывали это высокой целью Хржановского.

Показанный в итоге в конкурсе Берлинского кинофестиваля 2020 года двухчасовой фильм «Дау. Наташа» оказался пшиком. И дело не только в том, что это напоминало любительский театр в сомнительных псевдосоветских декорациях, а в том, что сцена изнасилования бутылкой главной героини офицером КГБ (реальным харьковским тюремным надзирателем) была скорее настоящим изнасилованием. Шорохова и ее коллеги опубликовали на «Кимкибабадуке» открытое письмо к дирекции фестиваля.

«Речь шла именно о способах и о методах съемки, — говорит Шорохова. — Потому что мы сходили на пресс-конференцию. Я послушала режиссера, режиссер явно дал понять, что это все была реалистичная съемка. В пресс-релизе говорится, что это тоже реально… то есть это не постановки. И после того, как было опубликовано наше письмо, риторика режиссера чудесным образом изменилась».

Тем не менее Шорохову и Кувшинову (которая письмо не подписывала и сам фильм на тот момент не видела) обвинили в том, что они якобы пытаются запретить фильм. Посыпались (в очередной раз!) многочисленные статьи, где объяснялась гениальность проекта. Интервью Хржановского, который молчал все те годы, что прошли с окончания съемок.

Сейчас «Дау. Наташа» и еще один фильм проекта можно посмотреть на сайте за три доллара. Кувшинова, пообещавшая себе не смотреть фильм, все же посмотрела и написала про него — хотя не нашла там чего-то нового. «Проблема не в „Дау“, „Дау“, в общем-то, не существует — проблема в том, что люди, способные сегодня говорить о современности современным языком, полностью лишены каналов высказывания, — пишет она. — Эти каналы приватизированы теми, у кого просто нет аппарата для обсуждения современности. Теми, кто, как Илья Хржановский, годами размазывает советскую манную кашу по тарелке, — и на примере кампании в поддержку „Дау“ мы видим, что они будут сражаться за свое эксклюзивное право „держать ворота“ до последнего вздоха». Пойдет ли история после этого на третий или четвертый виток, пока непонятно, но The Village все же поговорил с Шороховой и Кувшиновой о фильме, «Кимкибабадуке», профсоюзах и будущем.

О «Дау» и открытом письме

— Что было самым главным в том письме?

Кувшинова: Для меня самым важным в этом письме был вопрос о том, почему у нас двойные стандарты по отношению к тому, что делается за пределами Европы на территории бывшего Советского Союза и внутри. Потому что мы прекрасно понимаем, что такой фильм, во-первых, не мог бы быть снят ни в Европе, ни в Америке. Во-вторых, конечно, критерии этичности использования актеров совершенно разные. Собственно, вопрос к руководству фестиваля был такой: «Если вы проповедуете открытость, равенство гендерное и так далее, почему есть такие противоречия в том, что вы делаете, в том, что вы говорите?»

— А с чем вы вообще связываете то, что по второму кругу пошла защита фильма кинокритиками?

Кувшинова: Потому что очень много людей уже очень сильно в это репутационно вложились. На этом вся эта история, совершенно надувательская, и держится. Это такая большая фальсификация. Очень много людей годами писали о том, какой это замечательный, революционный проект. Проблема в том, что в кино любой контент верифицируется зрителем. А если он не верифицируется зрителем, значит, его просто нет. И сейчас, когда появились отзывы от более широкой публики, очень много русских сходило, появились разные мнения. Это желание удержать повестку в той парадигме, в которой тебе хочется, оно совершенно невозможно, когда речь идет о кино, о продукте, у которого есть хронометраж, дистрибьютор, сеансы. На который придут люди.

Шорохова: Дело в том, что пока это было инсталляцией в Париже, это не было названо «кино». Это было…

— Иммерсивное что-то там.

Шорохова: Сейчас мы получили часть проекта. Одну часть в конкурсе Берлина, она идет 2,5 часа, и другая часть, которая с большим гораздо хронометражем в сторонней программе. «Дау. Дегенерация» я смотреть не пошла принципиально. И, честно говоря, у меня вопросы по фильму, показанному в конкурсе. Опять же, мы приходим к тому выводу, что мы должны судить это как кино, а не как проект.

Кувшинова: И в контексте других конкурсных картин. Мы не обязаны делать скидку на эти 150–700 выдуманных или реально существующих часов.

Шорохова: Меня в этом одно смущает и, честно говоря, пугает и не радует. То, что на этом проекте работало много действительно классных специалистов, очень крутых людей, и их работа… Я понимаю, почему идет такое противостояние. Потому что их работа как бы обесценивается. Говорится: «Посмотрите, какую фигню снял ваш режиссер, это плохое кино». На самом деле вопрос, что такое хорошее кино, а что такое плохое кино — это отдельная история.

— Вы в каком-то смысле достигли, наверное, поставленной задачи. Хотя, по крайней мере, от руководства фестиваля так и не было ничего, помимо той первой статьи.

Кувшинова: Был комментарий Variety, что нет никаких легальных исков. Но это был последний день. То есть официального стейтмента не было. Некая реакция была. Но это нельзя считать ответом, и не факт, что он будет.

— Но при этом сам Хржановский стал зато раздавать интервью, он открыто признает, что во многом из-за письма… Притом что он же отмалчивался очень долго, он никому не давал интервью лет десять.

Шорохова: Это как раз говорит о том, что его проект попал именно в парадигму кино и киноиндустрии. Его проект внезапно стал частью киноиндустрии. Потому что фестивали, как бы нам ни хотелось, они не связаны с искусством. С искусством связаны перформансы, галереи, а фестивали — это кино. При Берлине, как известно, существует кинорынок, один из крупнейших в Европе после Канн. И я хочу сказать так. Поскольку «Дау» ведет себя как фильм, он был продан как фильм, все вопросы к нему как к фильму. И вопросы производства этого фильма, это тоже вопросы, о которых нужно говорить.

Кувшинова: Я сейчас переводила аналитический доклад Гётеборгского фестиваля, там эксперты говорят о том, что очень нужен хороший контент. Чтобы был хороший контент, талантливым людям надо создавать условия. Все компании продакшена конкурируют, как бы создать талантливым людям получше условия труда, как бы найти их в разных странах мира. Сейчас Netflix в Африку пришел, например.

В 2010 году, 2007-м, 2006-м ни в России, ни в Украине никто не задавал вопросы — платят ли этим людям за переработки, есть ли у них на площадке психолог, проверяют ли их на ВИЧ и другие заболевания, как это делают в порноиндустрии, если они там занимаются сексом друг с другом в этой реальной декорации. Этих вопросов тогда не было. Их не было ни в 2010 году, ни в прошлом году, когда была выставка в Париже, а в этом году они есть и здесь, и в Украине. Значит, это очень хорошо, это значит, что мы начинаем вообще задумываться. И почему мне так нравится это письмо, которое я считаю таким прыжком в субъектность, это вопрос не к Берлинале, отчасти это вопрос к нам самим — мы хотим в таких условиях работать, жить, производить в том числе и кино или нет? Давайте подумаем об этом. Ну, многие задумались.

Шорохова: Мне сегодня написала моя знакомая, которая сказала: «Ты знаешь, я вот почитала текст про „Дау“ 2010 года, который был на Openspace». «Я, говорит, его почитала, и буквально на днях у меня состоялся разговор с женщиной, которая работает на съемочных площадках. И оказалось, что на съемочных площадках абсолютно то же самое происходит, что и на площадках „Дау“ в России». То есть на съемочных площадках России у людей просто нет никаких прав.

Кувшинова: Я сейчас просто хожу на собрание независимого профсоюза кинотелеработников в Петербурге, просто чтобы послушать. Я не считаю себя работником этой индустрии и не собираюсь в него вступать, но я хожу и слушаю, о чем они говорят. Действительно, да, это так. Но проблема в том, что замученные люди, которым платят три копейки... Я не говорю о звездах, я говорю о тех сотнях людей, которые делают произведение. Он не может привести к тому, что произведение будет конкурентноспособным, этого не может быть. И тратятся деньги совершенно не эффективно. Потому что из-за того, что нет необходимости оплачивать переработки, нет необходимости делать четкий график. Потому что все всё равно поработают, утром уйдут, полежат два часа, потом опять встанут и пойдут. А потом мы получаем такой на выходе рынок, на котором не снимают ничего стоящего. Россия уже пропустила очень много электричек в направлении, в котором все едут. Сейчас у нас не снимают фильмы про Россию. Вот Литва, это главная территория… главный хаб, в котором снимают кино про Россию. Там люди получают зарплаты голливудские, там работают местные группы, которые потом номинируют на международные премии. У нас этого ничего нет. Потому что у нас нет соблюдения трудового кодекса, все дорого, нет знания языков, нет нормативов. Абсолютное дикое поле.

 Я так понимаю, единственный рабочий у нас профсоюз, который как-то связан с кино — это знаменитый профсоюз осветителей, который что-то еще более-менее может.

Кувшинова: Да, он есть, и они все встают, выключают и уходят, если заканчивается их рабочий день. Но там дело в том, что они узкие технические специалисты. Их мало, они имеют возможность между собой договориться. Ты не можешь нанять штрейкбрехеров со стороны, потому что их просто нет. А когда речь идет о каких-то линейных продюсерах, с ними можно делать все что угодно, потому что их очень много, и их можно быстро заменить. Потому что планка профессионализма не очень высокая. А осветитель — это такая особая каста, которым удалось это сделать.


А еще мне сказали на обсуждении недавно в Петербурге: «Вы на женщину не похожи». Ну как бы… У меня в паспорте биологический пол записан


О создании «Кимкибабадук», аудитории и критике

 Ну ладно, давайте немного от «ДАУ» отвлечемся, может быть, в конце вернемся, но посмотрим. Давайте на август прошлого года отмотаем, когда вы уже запустились. Давно вообще возникла идея сделать что-то свое и как вообще это концептуально было проработано?

Шорохова: Во-первых, начать надо с того, что я нашла в себе силы уйти с «Кинопоиска», на котором я провела 11 лет. В Питере искали главреда «Киноафиши», я ушла туда и через полгода поняла, что можно просто лечь и умирать вообще. И после этого мы с Машей задумались, что нужно заниматься своими вещами, делать свой портал, на котором не нужно будет лежать и умирать и который будет работать в свободном режиме, в режиме, который будет подстраиваться под нас, а не мы будем подстраиваться под режим.

Кувшинова: Я сейчас дам фразу для заголовка. Мы вообще не собирались делать феминистский сайт. У нас не было никакой такой цели, когда мы кому-то рассказывали о том, что мы хотим сделать. У нас была нехватка определенной информации на русском языке. Потому что есть некоторое количество кинопрессы и те вещи, которые нас интересуют, поскольку мы все время читаем американскую индустриальную прессу, а сейчас еще и очень много французской прессы, потому что там тоже много всего происходит. Да и немецкой прессы, да и, если что-то где-то еще произойдет, мы тоже это все через гугл спокойно прочитаем и не заметим. И мы хотели заполнять лакуны и этот момент связи с иностранной повесткой… А потом, когда мы начали это делать и смотреть, на что мы обращаем внимание, а все остальные нет. Конечно, это огромный пласт, связанный с #MeToo, с фильмом «Портрет девушки в огне», который сейчас стал символом женского взгляда в кино. Мы, конечно, не хотели бы все время находиться на этой передовой. Но, естественно, когда мы чисто с точки зрения информационщиков затыкаем дыры, которые нам кажутся важными, получается, что мы почему-то выходим на линию войны.

Еще важно, что я начала задумываться после рецензии на «Аритмию», опубликованную как раз на The Village. Это очень популярный материал, насколько я помню, был о том, что, будучи кинокритиком, ты тоже можешь осуществлять идею представительства. Потому что у нас очень кулуарная индустрия. Если кому-то не нравится новый фильм Бориса Хлебникова, он скорее промолчит, просто чтобы его не топить. И когда мне начали писать просто в личку люди: «А почему „Аритмию“ так все хвалят?» Я могу тоже что-то озвучить от имени какой-то группы людей. Ну, наверное, это не 100 тысяч человек. Но вот те люди, которые у нас есть, это люди, которым мы нужны.

ШОРОХОВА: Еще дело в том, что наш читатель еще формируется постепенно. И я бы даже сказала, что мы не для кого-то пишем. Мы надеемся, что наши тексты заставят других людей задуматься, и, может быть, они начнут диалог. Я знаю, что после моего текста о фильме «Вперед» мне написал ответ на сайте «2×2» редактор. И это здорово, потому что человек не переходит на личности, а просто дискутирует с моей точкой зрения. В этом плане огромный респект каналу «2×2». Потому что я сегодня, например, нашла фантастический текст, пост, в котором человек раскопал, что у меня нет высшего образования, и начал меня за это вот так прямо возить лицом. Это распространенная в России история, что есть люди, которым можно говорить, а кому нельзя. То есть основной негатив в нашу сторону, в мою, например, сторону, это «Ты кто вообще такая?»

КУВШИНОВА: Но на этот счет был ответ прямо в заголовке этого открытого письма. Это представитель аккредитованной прессы, берлинский фестиваль всех этих пятерых людей посчитал журналистами и киножурналистами и аккредитовал их. Потому что на фестиваль, чтобы аккредитоваться, надо доказать, что ты журналист и пишешь о кино, дать публикации об этом фестивале. Поэтому ответ на вопрос содержался в заголовке.

Шорохова: Это тоже очень странно, потому что теперь я уже читаю, что, оказывается, мы впятером были некомпетентными.

Мария Кувшинова

Да, у Долина это было (не напрямую).

Шорохова: Это потрясающее обвинение, учитывая, что я писала текст для журнала «Искусство кино», и Маша писала. Всегда идет вопрос: кто вы такие, что делаете этот сайт?

Кувшинова: Мне говорят: «Митя Волчек считает, что ты не настоящий кинокритик». ОК. А еще мне сказали на обсуждении недавно в Петербурге: «Вы на женщину не похожи». Ну как бы… У меня в паспорте биологический пол записан.

Шорохова: А мне говорят: «Какая вы вообще женщина? У вас детей нет. Вы чего вообще?» Есть совершенно определенный набор требований к человеку, который начинает говорить. Во-первых, он должен быть абсолютно идеален. У него не должно быть никаких поступков негативных, вещей в прошлом. Он должен быть чист как стеклышко.

Кувшинова: Человек должен быть мужчиной из Москвы. Насчет идеальности никто не будет проверять.

Шорохова: Идеальность проверят, когда ты женщина. Когда ты с женщиной говоришь о чем-то, ты должна быть просто идеальной. У тебя должны быть муж, дети, полная хата, идеальный порядок в квартире. Ты должна уметь готовить борщи, натирать полы.

Кувшинова: И иметь PhD. И я знаю много таких женщин, которые все это делают и имеют PhD.

Шорохова: Но это не мы. То есть, по идее, должно соблюдаться очень много факторов. Когда эти факторы не соблюдаются, создается ощущение, что говорят непонятные бабы. А кто они такие, почему они говорят. Это тоже очень серьезный вопрос, который мне хотелось бы задать вообще российской прессе, в которой циркулируют в основном одни и те же лица.


Я долго думала, что меня защищает книжка про Балабанова


 Вы представляете себе свою аудиторию?

Шорохова: Я, честно говоря, пишу для себя, для своих знакомых, представляю, как я работала на радио. То есть я вела эфиры для себя и для своих знакомых. О том, что мне интересно и интересно людям, которых я знаю. Это самый честный способ производства любого контента. И тогда ты найдешь своих единомышленников. И люди, которым тоже это интересно, придут на твой сайт.

 Меня и поразило больше всего, даже как раз и в истории про «ДАУ». Потому что все начали делать вид, как будто они вас не знают.

Кувшинова: Я долго думала, что меня защищает книжка про Балабанова, а теперь я столкнулась с новой историей. Потому что теперь те, кто помладше, мне предъявляют претензии за то, что я написала книжку про такого ужасного человека. То есть я сейчас чувствую, что у меня новый этап начнется.

 Переосмысление. Да.

КУВШИНОВА: Это то, что я собираюсь сделать долгие месяцы. Но вообще интересно следить за этим процессом.

ШОРОХОВА: Мне написал журналист из Guardian, потому что мы с ним друзья в фейсбуке, и он увидел все, что происходит.

Кувшинова: К вопросу о том, кто такая наша аудитория. Не надо иметь очень большую аудиторию, достаточно иметь в читателях несколько хороших людей. Потому что вся эта международная часть случилась просто потому, что кто-то из наших читателей сделал несколько ретвитов. И этого хватило для того, чтобы через несколько часов это уже было в Variety.

шорохова: Вопрос оказался достойным Variety, но при этом российская пресса отнеслась к этому очень странно, хотя моя мама из больницы написала мне: «Я слышу про вас по радио». А мне звонит человек и просит дать комментарий, причем, не читая этого письма вообще.

Это потрясающе. «Я читала его фрагментарно. А дайте мне ссылку на текст Variety». Чувак, делай свою работу. Это меня поражает. То есть мне понятно, что, если ты хочешь что-то сделать, хочешь написать о чем-то, ты исследуешь этот вопрос. И ты задаешь вопросы, ознакомившись с текстом. Это ни в какие рамки не лезет.

 К вопросу про интонацию. Потому что вы говорили, что вы больше читаете на английском, чем на русском, на французском. Это не везде есть, но иногда проскакивает, когда начинается что-то в духе такого персонального эссе, когда вы присовокупляете к тексту свой личный опыт и рассказываете это уже с этой точки зрения. Этого очень сильно не хватает, на русском не умеют так писать совершенно.

Кувшинова: Это называется профессионализм и талант, медийное чутье. Но мы совершенно потрясены возможностями языка. То есть сейчас все эти битвы вокруг языка появятся на тему того, приспособлен ли у нас язык для того, чтобы называть вещи своими именами. Насилие есть везде, но русский язык, как я люблю говорить, существует для умолчания. Потому что у нас нет гендерной теории, у нас нет этой терминологии. Когда феминистки начинают употреблять слова из гендерной теории, чтобы реально, может, помочь людям разобраться, что с ними происходит, им говорят, что они тянут в язык мусор.

Хотя, если ты знаешь все эти слова даже по-английски, ты это распознаешь сразу и сразу понимаешь вообще, о чем идет речь. И поскольку кино очень сильно связано с обществом, я пыталась уйти в более политическую колумнистику, но это совершенно не интересно. Ты просто превращаешься в персонажа, вякающего по каждому поводу. А кино — это узкая ниша, где мы давно существуем, хорошо ориентируемся. Почему бы действительно к своим знаниям не присоединить свой опыт? И Таня начала это делать, потому что Таня раньше этого не делала. На первом этапе у нас были все время конфликты из-за того, что Таня напишет шикарный пост в фейсбуке, я ей звоню в истерике, говорю: «Убирай, это надо на сайт».

Шорохова: Я говорю: «Да ну, это же фигня, кому это интересно читать? Ты чего, это же мое личное мнение». А оказывается, что можно и личным мнением тоже быть интересной.


Она спросила: «Была ли психологическая поддержка, была ли помощь этим людям?» На что ей сказали: «Ну вот, можно было всегда со мной говорить». «А есть ли у вас образование психологическое?» Нет, конечно. Это очень по-русски. У тебя проблема — пойди с друзьями хлопни водки, и все пройдет


 Ну в общем вы же сами говорите о том, что не нужно писать про то, про что тебе не интересно.

Кувшинова: Нет, самое главное — это просто находить нечто, что находится на пересечении аудитории и тебя. И когда в этом есть энергия, это работает. Ты знаешь, что это интересно, ты знаешь вот тех пять человек, твоих друзей, которым это будет интересно, и это будет очень интересно нескольким сотням таких же. Не таких же, а с похожим опытом.

Шорохова: У нас очень много, кстати, женщин в журналистике и кинокритике. Но создается впечатление, что их нет. Это не так, это не правда, их много. И это говорит о том, что наша вся критика сосредоточена в одной точке. У нас есть условный главный критик, чье мнение слушают все. При этом этот условный критик не допускает другого мнения вообще.

Кувшинова: У нас гиперцентрализованное государство. Все ресурсы сосредоточены в Москве, и чуть-чуть попадает в Петербург, мы все это знаем. Вертикаль везде, во всех уровнях. Но так не будет, потому что мы живем в мире, где вертикалей больше не будет. Поэтому перемены постепенно происходят. Вот мы хотели создать точку, третью точку, пятую точку, мы ее создали.

Шорохова: Я получаю невероятное количество поддержки, причем огромные посты люди пишут мне и в телеграм, и в фейсбук в личку. И это просто потрясающе. Потому что я вижу, что это действительно наболевшая тема. Что такое насилие, что такое вообще, в принципе то, что мы видим на экране, что такое искусство, что дозволено человеку, который сидит в кресле с надписью «Режиссер», что дозволено продюсеру, что мы можем делать, а что мы не можем снять?

Кувшинова: Мы сидим сейчас в своем пузыре. Я вот сейчас прочитала на сайте «Палач» про вот этого репера… Да, я люблю пацанские сайты. Репера Локимина, у которого умерла сестра в прошлом году, потому что ей в школе сказали, что она толстая. Это совершенно потрясающий текст, где этот парень говорит о том, что нужно следить за тем, что вы говорите другим людям. «Я пошел к психологу для того, чтобы с этим справиться». И это говорят ребята из совершенно пацанской культуры, рэп-культуры! То есть это происходит везде.

ШОРОХОВА: Если мы, например, возьмем пример, опять же, с «Дау», в котором люди утверждают, что психологическая поддержка была. Ну вот можно было пойти к гримерше или к костюмерше и поговорить. Я просто свидетельница дискуссии, которая разворачивается в англоязычном сегменте фейсбука вокруг этой всей истории: немецкая монтажерка фильма написала текст в поддержку всех, кто подвергался абьюзу на «Дау». И к ней прибежали люди, которые сказали: «Ничего не было, никакого абьюза, вы чего вообще, мы весело проводили время».

кувшинова: Русские.

шорохова: Русские, конечно, да. Она спросила: «Была ли психологическая поддержка, была ли помощь этим людям?» На что ей сказали: «Ну вот, можно было всегда со мной говорить». «А есть ли у вас образование психологическое?» Нет, конечно. Это очень по-русски. У тебя проблема — пойди с друзьями хлопни водки, и все пройдет.

Татьяна Шорохова и Мария Кувшинова

О феминизме, времени и «Тиктоке»

— это же во многом вопрос времени. То есть сложно же было представить себе такой уровень дискуссии, ну уж не десять лет назад. Я начал читать роман «Поправки», русское издание 2008 года, и там очень мило дается сноска, что такое gender studies, которым занимаются коллеги главного героя. То есть не было тогда такого термина на русском.

Кувшинова: Это понятно. Но знаешь, на самом деле мы же не родились феминистками. Мы становились постепенно ими. Я вижу своих подруг — сорокалетних женщин, которые ничего не пишут в фейсбуке, которые не пишут никаких колонок, но я вижу, что с ними происходит. Потому что они сейчас устали точно так же, как женщины нашего возраста во всем мире, что то, что с ними делали, было насилием и абьюзом, у них появился для этого словарь. И то, что сейчас это происходит в таком масштабе, то, чего не понимают наши коллеги-мужчины, которые, возможно, никогда не разговаривали с женщиной по душам, это не три сумасшедшие феминистки, это куча женщин. Просто они это поняли внутри своей семьи, внутри своей жизни. А мы это поняли вслух.

Шорохова: Мне все говорят — вот ты же любишь Ларса фон Триера, ведь он тоже своих актеров мучил. Проблема в том, что если бы Ларс фон Триер мучил своих актеров реально, физически, так, чтобы доходило до скандалов, эти актеры бы покидали съемочную площадку, потому что у них у всех есть контракты, у них у всех есть юристы, у них есть агенты, у них есть определенные условия. То есть, в принципе, я уже начинаю думать, что все… То есть человек подбрасывал порножурналы Полу Бэтани, как мы помним. Что это вообще? То есть нам еще предстоит понять, что вот в тот период времени было.

Кувшинова: Я разговаривала с Агнией Кузнецовой, которая играла в «Грузе 200», и спрашивала у нее, какие у нее были ощущения с этой бутылкой. Она пожимала плечами, говорила: «Ну это же актерская игра». Сейчас я стала бы задавать тот же самый вопрос по-другому: «А был ли психолог на площадке?» Но тут как бы отношение к тому, что было раньше, и к тому, что происходит сейчас, на наших глазах, оно немножко другое и оно немножко разное.

— Есть вообще способы выйти из этого кризиса, по крайней мере, того, что у нас? Или пока что не на что смотреть. Потому что, я так понимаю, это же во всем мире происходит. И мы здесь более-менее совпадаем с тем, что происходит глобально.

Кувшинова: Из кризиса, ты имеешь в виду?

 Ну даже если кино хотя бы брать.

Кувшинова: Но вот я в связи с этим гугл-переводчиком уже просто несколько дней думаю о войне в Украине. Вот Захар Прилепин, у него был батальон с нашивками «уроки русского», они защищали там русский язык. Они убивали людей, защищая русский язык в Украине. Я разговариваю с украинцами на своем языке, они со мной на своем, через переводчик. И никакого барьера языкового у нас больше нет. Соответственно, эта проблема решилась, по крайней мере в этой ветке в фейсбуке, просто технологическим способом. Наша проблема в том, что у нас действительно… и все это знают, и люди, которые занимаются борьбой за закон о семейном насилии, у нас, к сожалению, действительно на государственном уровне существует вот эта идеология отрицания, отрицания проблемы, которая неожиданно прорывается, вот как было в фильме у Дудя про ВИЧ. Вдруг все узнали, что у нас эпидемия, что есть способы защиты, есть способы тестирования. А на государственном уровне у нас там «верность в браке». И еще слово «презерватив» говорить нельзя, потому что это воспринимается только как контрацепция, и никто не думает о том, что это еще и защита. А контрацепцию рекламировать нельзя, потому что рождаемость падает.

Но я с большим энтузиазмом нахожусь в связи с тем, что я все время смотрю молодых людей и девушек в «Тиктоке» и вижу, что весь этот аппарат словесный проникает. Для молодых людей это базовый набор того, что им не преподают в школе, то, что является частью гендерной теории, у них этот базовый набор уже есть, они его уже получили. Конечно, если бы, как в Швеции, все это регулировалось государством, это происходило бы быстрее. Но мы, по крайней мере, очень маленькую, микроскопическую часть этого образования для очень небольшого количества людей взяли на себя. Уже что-то.


фотографии: обложка — Westdeutscher Rundfunk (WDR) / Государственное агентство Украины по вопросам кино, 1, 2 — Мария Кувшинова