Нелегко продвигать свой новый альбом во время пандемии. Особенно когда он должен был стать прорывным. А «Бойня», третий альбом московского музыканта Тимофея Якимова, делающего музыку как «Тима ищет свет», должен был стать именно таким.

Это концептуальный альбом. Замкнутая история о войне и смерти (точнее, о ее принятии) от лица сразу нескольких персонажей, где Якимов срывается то на шепот, то на крик, скачет по жанрам — тут есть и рэп, и поп, и хардкор, и даже что-то, отсылающее к русскому фолку, — но при этом не забывает про хорошие хуки: хитов тут хватает.

Предыдущий альбом «Тимы ищет свет» — «Прощание» — вышел в мае 2019 года. Что-то в нем было такое. Напоминало эмо-рэп в духе группировки Gothboyclique, из которой вырос Лил Пип, — стрекочущая драм-машинка, медленные гитары а-ля Bright Eyes, читка, переходящая в пение. Но при этом очень русская многословность и мелодичность — лучшего саундтрека для того, чтобы возвращаться домой пьяным и с разбитым сердцем, тем нервным летом просто не было. Эти песни хотелось орать, что и делали многочисленные посетители летних фестивалях, на которых играл «Тима».

«Прощание» и принес первую известность группе, выросшей из другого лоуфай-проекта Якимова и барабанщика Тима Уайта — группы «Стопкран». Таких групп в Москве тогда было много — заваленные эхом гитары, бодрая ритм-секция (заслуга Уайта, игравшего до этого в панк-группах), низкий голос Якимова, поющего о сложностях подростковой жизни: что-то среднее между Diiv и Кинг Крулом. Но Тимам быстро захотелось разнообразия — так и появился «Тима ищет свет».

«В „Тиме“ нет никаких границ. Я могу делать все, что угодно, с ним. Я могу взять зачитать рэпчик под гитару, могу зачитать рэпчик под бит, могу не читать рэпчик. Могу спеть одним, другим, третьим, пятым голосом. И из-за этого я понял, что это куда более долгоиграющий проект, чем „Стопкран“», — говорит Якимов.

Известность подпитывали прежде всего концерты — «Тима» переиграл на куче московских фестивалей. В шоу группа вкладывалась морально и физически — и это приносило свои плоды: уже к первым концертам толпа пела песни с альбома наизусть. Для поддержания интереса к «Тиме» не надо было даже выпускать новые песни, хватало живых выступлений.

Что теперь с этим делать, Якимов не понимает. Концерты-презентации «Бойни» планировались на май. Теперь их надо переносить. Якимов надеется на июнь. «Я очень надеюсь, что в июне все будет спокойно. Просто если нет, то это полный досвидос», — говорит Якимов.

За год у Якимова, который продолжает учиться в Высшей школе экономики на журналиста, поменялось многое. Барабанщик Уайт уехал учиться в США, «Тиму» подписали на Universal. «Появилось чувство, что не надо никого слушать, а делать, как хочешь, хотя раньше такого не было, — говорит Якимов. — Уважение к тем, с кем ты работаешь, что нельзя просто сказать:„Слушай, ну давай по дружбе бесплатно ты напаришь обложку“. — Мне это нравится». 

The Village поговорил с ним о новом альбоме, придумывании хитов, фанатах и о том, как принять смерть.

Текст

Лев Левченко

О «Бойне», смерти и конфликтах

— У альбома была какая-то задумка?

Это сюжетный альбом. Я всегда как-то расценивал написание песен как написание картины. У меня изначально было такое чувство, что я сначала рисовал такой типа эскиза карандашом, чистые гитары и голос, а потом уже навешивал всего остального. А потом у меня поменялось мнение. У меня теперь ощущение, что я как будто фильм снимаю. И я расцениваю этот альбом как киношку. Потому что он очень сюжетный, он как кино, которое рассматривает какой-то один аспект, но достаточно абстрактный, поэтому на него может быть много точек зрения.

— А если продолжать аналогию с кино, как звучит сценарная заявка к этому фильму?

Это альбом про войну. Про широкое понимание войны, не как пистолеты и люди друг на друга бегут. А как война, которая повсюду, не просто как конфликты, как война равно боль, равно конфликтное состояние. И герой живет в мирное время, которое мирное, потому что нет физически этой войны со стрельбой и бомбами. Но на самом деле это время уже достаточно пропитано этой движухой, болезнями и такой болью. А потом просто начинается война, его забирают, увозят. Убивают его друга, его самого ранят, и он умирает. Потом все вместе его отпевают. Но это если чисто сюжетная часть без отдельных зарисовок.

— Ну вот эта абстрактная часть про то, что война идет, но ее не видно, это во многом похоже на то, что сейчас происходит, не находишь?

Ну да, ну да. Не случайно как бы.

— Ты при этом говорил, что хочешь стараться перестать писать песни от своего лица. насколько вообще это тяжело тебе дается, учитывая довольно личный характер музыки?

Насколько можно нарисовать картину художнику без своего восприятия? Ну невозможно, потому что он рисует ее руками и глазами на нее смотрит. Здесь есть персонажи, как в фильме, но понятно, что из-за того, что я, по сути, сам сценарист, сам режиссер, какие-то свои мысли через них выкладываю. Просто у них разные амплуа бывают, и все. Тут много моих каких-то переживаний и взглядов. Но они чуть-чуть сглаживают резкость моих личных переживаний. Общий концепт и что это альбом, а не отдельные песни.

— Сам образ войны откуда пришел?

Он не сразу появился. Единственное отличие от кино у альбома в том, что фильм придумывается чуть-чуть заранее. Не то чтобы они взяли, наснимали какой-то чепухи и потом ее склеили. А я просто писал песни, и, когда было уже где-то шесть или семь, я понял, что в них есть общие образы и смежные лейтмотивы. Потом я начал в этом направлении думать, и появилась, собственно, вот эта штучка. А про бойню и про войну… не знаю, я просто смотрел на слова, которые появились сначала случайно. Потом добавил обдуманности, и это начало звучать.

— Ты довольно быстро сделал альбом, я так понимаю.

Этот? Этот долго делал, десять месяцев. Вышло «Прощание», и буквально через две недели я уже написал первую песню.

— А «Прощание» вышло как раз вот в тот момент…

1 мая вышло «Прощание».

— Да, и там уже скоро началась история с протестами. Насколько вообще атмосфера того лета повлияла на альбом? Потому что мы все в Москве живем, и так или иначе нас всех коснулось.

Я где-то уже говорил, что я не очень хорошо отношусь к конфликтным ситуациям. Невозможно выйти, устроить конфликт, подраться с ментом или получить от мента, или сесть куда-то ругаться, стоять в толкотне… Мне не кажется, что это работающий вариант. Я ни разу не видел, чтобы конфликт привел к чему-то хорошему. И альбом, по сути, про это. Альбом — про смерть и про конфликт, они связаны очень сильно всегда. На метафорическом уровне. Понятно, что смерть — это не только когда сердце остановилось и я умер. Это большой образ.

И, собственно, альбом про то, что конфликт — это бессмысленно. То есть слово «Бойня» — оно в принципе и несет вот этот смысл, что это просто что-то супербессмысленное. Ощущение бесконечного уничтожения и огромного конфликта, не только физического, не только на улице, не только в интернете, а где угодно. Никогда это не несет ничего хорошего, это всегда что-то супербессмысленное.

Тогда у меня было ощущение, что это все супербессмысленно абсолютно. И то, что делает одна сторона, то, что делает другая сторона. И это ощущение бессмысленности весь концепт породило, потому что это бойня.

Но я как-то не очень участвовал во всем этом. Может, я просто еще трусоват для этого.

— А ты для себя нашел ответ, как от этой бессмысленности уйти, как уйти от конфликта?

Я не знаю. Просто не влезать в него. Это очень просто — не начинать его, не реагировать на конфликт. Это не связанная уже история с митингами, но суть в том, что альбом не дает на это ответ. Но на вопрос про смерть он дает ответ, и мне это нравится. Потому что мне нравится, когда что-то остается под вопросом, а на что-то все-таки есть более очевидный ответ.

— И что он говорит про смерть?

Весь альбом построен на том, что у героев постоянно ведется диалог со смертью. Постоянно к ней разные люди обращаются и что-то ей говорят. Либо «Пошла прочь, собака», либо говорят: «Дай мне еще пару часов, мне еще чуть-чуть надо доделать дела». Кто-то говорит: «Давай уже, я тебя заждался».

Мы рождаемся с тем, что смерть есть. Это просто так, мы ничего не можем сделать с тем, что у нас есть какое-то определенное время. И это обычная часть жизни — такая же, как жизнь, рождение, воздух или еще что-то. В итоге герои это принимают. Ну, как в песне «Танцуй», собственно.

— Почему именно про смерть тебе захотелось поговорить?

Не знаю. Я летел в самолете, и такой: «Все, сейчас в изоляции надо четыре часа потратить на что-то полезное». Сидел, читал тексты и понял, что в песнях, которые были к тому моменту готовы, в принципе, все время есть диалог с кем-то — и все время есть чувство, что он примерно об одном. И я подумал, что неплохо бы было поговорить со смертью. С ней много что можно обсудить.

Про «Стопкран», взросление и поп-музыку

— Давай отмотаем немного назад. В какой момент ты понял, что «Стопкран» уже не нужен и нужно полностью на «Тиме» сосредоточиться? и почему?

Наверное, после того, как первый альбом релизнули. Я как-то да, не расценивал, что это будет что-то серьезное. И сейчас я не знаю, наверное, можно сейчас уже назвать это чем-то более серьезным по сравнению со «Стопкраном», конечно. Просто я увидел, как люди относятся к «Тиме», и понял, что они вообще по-другому эту музыку слышат. Я понял, что в «Тиме» нет никаких границ. То есть я могу делать все что угодно с ним. То есть я могу взять зачитать рэпчик под гитару, могу зачитать рэпчик под бит, могу не читать рэпчик. Могу спеть одним, другим, третьим, пятым голосом. И из-за этого я понял, что это куда более долгоиграющий проект. Слышал последний альбом Green Day выходил совсем недавно?

— Да.

Ну он такой типа не очень, не знаю, как тебе, но, по-моему, такое себе. А почему? Потому что ему уже некуда идти в поп-панке. Он уже все посмотрел в нем, он видел. И так со «Стопкраном» было. Это прикольно, лоу-фай, гитары, хорус и тексты такие инфантильные про любовь. У меня все это ассоциируется только с такой детской, школьной темой, с которой мне не очень хочется заниматься сейчас уже точно. А c «Тимой» я такой проблемы не вижу.

— А в какой момент ты понял, что все, «Тима» — это серьезно?

До сих пор не понимаю, серьезно это или несерьезно. Потому что я быстро забываю какие-то условные достижения, которые появляются. Но я понял, что это может двигаться дальше и это что-то стоящее. То есть люди пришли, пели песни… я стоял и просто думал: «Зачем, почему они это делают?»

Это смешно звучит, но мне всегда придает уверенности, когда люди мне пишут, отправляют рисунки, записывают каверы. Дает какое-то чувство, что я не зря это все делаю и что нужно относиться к этому серьезно. Я видел интервью с чуваком из Shortparis, где он сказал «группа обросла плотью». Мне очень понравилась фраза эта, настолько точная. Из-за этого ты тоже чувствуешь, что, если тебе снимали клип столько людей, делали обложку так долго, сводили твои песни, помогали в промо, организовывали концерт, ты не можешь обосраться и сказать: «Сорри, ребят, я ничего не хочу делать». Потому что люди тоже участвуют, и ты не можешь их подвести тоже, несмотря на то, что ты центральная фигура.

— Ты говорил про поклонников. Притом что у вас их, наверное, не так много, как у остальных групп, но ты все равно чувствуешь какую-то поддержку, да?

Я удивляюсь от этого. Потому что есть группы, которые такого же размера, как мы, но у них, у меня ощущение, как будто нет преданных фанатов. У нас приходят на бесплатный концерт люди. Я спрашиваю у них, были ли они на других каких-то концертах — и там типа три руки поднялось. Все такие на халяву чисто пришли, но все поют песни, все знают тексты. Подходят, фоткаются, что-то дают, ждут альбом. Не знаю, почему так.

Кто-то пишет, что любит нас из-за того, что это честная музыка. Мне кажется, что это не то, что вызывает привязанность в другой музыке. Правда, не знаю, откуда это. Может быть, из-за текстов каких-то, что они находят что-то в этих текстах такое.

— Ну вот да, ты говоришь про честность. А ты считаешь свою музыку честной?

Мне не нравится вообще это слово применимо к музыке, потому что это отдает какой-то этой всей постбардовской фигней. Мы с кем-то разговаривали и нас спрашивали: «Вот у вас искренняя музыка, то есть вы новая искренность, как постбарды?» А мне эта движуха очень не нравится. То есть, когда таких трое, это клево. Когда таких 90 тысяч и все поют под гитару песни про мальчика, вино и балкон, это странно.

— А у меня есть версия. В Москве про вас довольно быстро поняли и узнали и сразу же все начали подпевать. Ну, мне кажется, потому что как-то очень напевно у тебя песня строится.

Мне очень нравится поп-музыка. Не так, как у Рианны или Бейонсе, но в таком хорошем понимании поп-музыка, когда у тебя есть хук, который остается в голове. Мне очень нравится чувство, когда к тебе привязался этот хук. Потому что очень просто сделать что-то трудное и не до конца понятное: хардкор или блэк-метал. А сделать трек, который будет нравиться всем, попсовый, но при этом не тупой («Любимка, моя половинка» и все такое) — очень сложно. И мне хочется в этом направлении работать, потому что сделать умный поп, который будет с отсылками прикольными, это круто.


фотографии: Тимофей Якимов / OOO Universal Music