У Нади Толоконниковой много дел. Самая активная участница Pussy Riot ведет стримы, выступает спикером по теме домашнего насилия, воспитывает дочку и заводит аккаунт в TikTok. И занимается музыкой. Много. Недавно она выпустила совместный с продюсером Монеточки Витей Исаевым ЕР «Нож», а до этого публиковала новые песни раз в несколько месяцев. Это был то громкий витч-хаус, то поп под 90-е, то аггро-рэп (совместный трек с Виком Менсой), то кислотный онлайн-лайв. Ей очень интересна музыка.

Текст

Лев Левченко

Фотографии и видео по FaceTime

НАТАША ШЛЯХОВАЯ

«[После освобождения нас часто начали звать на паблик-токи] и, допустим Петю [Верзилова] и Машу [Алехину] это дико перло, потому что они оба экстраверты и питаются тем, что разговаривают с кем-то. А для меня это была абсолютно противоположна ситуация, — вспоминает Толоконникова в интервью The Village. — Для меня комфортная вещь — когда сделал свой арт, убежал обратно к себе в пещерку и там сидишь. В общем-то, так я существовала всегда в своем акционистском ключе и думала, как я могу максимально к этому приблизиться, если не делаю акции, а занимаюсь чем-то еще. Поэтому появилась музыка».

Музыка появилась в 2014 году и никуда не делась до сих пор. Толоконникова, которая сейчас изолировалась вместе с новым бойфрендом и дочкой, до эпидемии регулярно ездила в туры, общалась с другими музыкантами, занималась вокалом (конкретно — училась орать). В плане цифр новые песни Pussy Riot не бьют рекорды, музыку часто сравнивают с любимыми ею IC3PEAK, но Надю все устраивает. Поэтому, когда я написал ей с предложением поговорить именно о музыке, Толоконникова согласилась: «Да, именно о музыке было бы очень интересно». Мы обсудили с ней панк-рок, витч-хаус, Америку, жизнь после тюрьмы, неожиданную славу, группу IC3PEAK, четвертую участницу акции в ХХС и многое другое.

«Я дико люблю ранние песни Pussy Riot»

— Как давно ты сидишь на карантине и в каких условиях? Чем ты занимаешься?

— Я много занимаюсь тем, что пытаюсь осваивать технические премудрости записи собственного вокала. Это не так просто, как кажется. Но поскольку у меня теперь нет доступа к ребятам, которые это обычно делали со мной вместе, то я оцениваю это как хороший такой пинок под задницу для того, чтобы я наконец своими ручками освоила то, чего не знала раньше.

— Ты же, я так понимаю, жила за границей года до 2018-го?

— Я постоянно типа туда-обратно. В какие-то годы провожу больше времени в России, в какие-то годы получается иначе. Все зависит от того, работаю ли я с кем-то над музыкой. Часто оказываюсь в Лос-Анджелесе на продолжительное время. Просто потому, что здесь организовалось комьюнити, с которым я могу классно взаимодействовать. Но с появлением таких замечательных людей, как Витя Исаев, российских музыкантов, которые готовы со мной работать, я, видимо, буду записываться и в России тоже.

Потому что, когда я только начала свой проект, я обратилась к нескольким российским музыкантам. Это был 2015 год, и тогда была ситуация вообще не айс для того, чтобы с Pussy Riot что-то делать. Потому что весь предыдущий год закрывали независимые СМИ, людей сажали, случился Крым, случилась война на Украине, народ был запуган. Плюс на нас через день нападали с зеленкой, казаки стегали нас плетками. Понятно, что ни один музыкант не хотел подписываться на что-то подобное. Нас уважали, но сторонились. Так что, Витя, спасибо огромное, надеюсь, что ты откроешь пространство для российских музыкантов, которые вдруг захотят поработать с группой Pussy Riot.

— До 2014 года у Pussy Riot, в принципе, были песни. И мне интересно, как вы с Катей и Машей участвовали именно в музыкальном процессе до 2014 года и как ты относишься к этому периоду сейчас?

— Я дико люблю ранние песни Pussy Riot. Первую мы записали вместе с Катей. Мы представляли группу на лекции, но поняли, что не так много можем накопать. Поэтому нам за несколько часов до лекции пришлось записывать песню. Просто взяли какой-то проигрыш из Sham 69.

— Скиновская музыка.

— Ну такой Oi!, леворадикальный . Я хотела делать что-то такое же. Потому что я развивалась как человек в антифашистских кругах, поэтому «***** [бить] бонов» и прочая эстетика под такую хардкорную музыку меня всегда очень привлекала. И мне хотелось, конечно, такого больше именно ориентированного на девочек панка, чтобы была абсолютно история Riot Grrrls, которых взбесило то, что даже в прогрессивной тусовке мальчики все равно всегда впереди, мальчики фронтмены. Плюс еще она очень густо замешана на нашем вечном антипутинизме.

Первую песню записали в диких муках и страданиях. Потому что совершенно не представляли, как писать музыку и стихи. Это было максимально далеко от нас, потому что мы были акционистами. И, несмотря на то что у меня есть среднее музыкальное образование, это, как ты себе представляешь, никак панк-музыку писать не помогало. И мы ***** [украли] этот кусочек хардкорной музыки, сложили его вместе в Premiere и накричали поверх этого всего просто на рекордер, крутых телефонов у нас тогда не было. И это одна из самых классных песен Pussy Riot. А потом обращались к нашим друзьям, ну таким, например, как Диана Буркот, которая потом участвовала в нескольких акциях, на Красной площади и в храме Христа Спасителя. Это первый раз, когда я говорю, что Диана участвовала…

— Это Диана была, вау.

— Да. Мы с ней только что поговорили об этом, она сказала, что не против, если я скажу это публично. Срок давности по уголовному делу истек, и теперь ее накрыть не могут.

— Сенсация.

— На акцию должна была идти Настя из группы AWOTT, но она в последний момент отказалась, потому что они с Машей Алехиной близкие подруги с детства. И Маша Алехина очень сильно переживала по поводу храма, она говорила: «Я не знаю, тварь я дрожащая или право имею». И в итоге договорилась до того, что Настя отпала. Но Настя выступала в наших совсем ранних вещах.

— Возвращаясь к 2014 году. Ты говорила, что да, тебе хотелось заняться чем-то более мирным и дружелюбным и отрефлексировать травму при помощи музыки. Мне всегда казалось, что у вас это началось, потому что, так как Pussy Riot весь мир знал как панк-рок-группу, чем вы по факту не особенно являлись, вас начали звать на фестивали и так далее. И вы такие: «Ну да, наверное, надо что-то записать». Был ли такой мотив у вас в голове на тот момент вот именно с фестивалями?

— Реально заниматься музыкой хотелось только одной мне во всей этой истории. Поэтому в итоге я с ними и разошлись в творческих путях. Я ударилась в музыку, а ребята занялись чем-то еще.

На фестивали нас звали, да, но такого, что нужно обязательно играть музыку, нет. И до сих пор часто зовут именно с разговором, лекцией. Меня это периодически вымораживает, потому что я плотно занимаюсь музыкой. Я говорю: «Вы меня не воспринимаете всерьез как музыканта? Я же уже пять лет самый настоящий музыкант, а вы все никак не верите». Но люди начинают верить постепенно. А почему я стала это делать… Мне просто надоело быть говорящей головой.

Бывает трудно. Но в тюрьме было труднее, чем пить из золотой чаши

— Как к этому отнеслись другие члены группы? Они не считают, что ты как-то узурпировала Pussy Riot под свои музыкальные вещи?

— Мы мирно разошлись в разные творческие стороны, но в том смысле, что мы с самого начала позиционировали себя как движение, поэтому никогда не обещали друг другу рука об руку идти в светлое будущее вечно. Если есть акция и можно друг другу помочь, нам все нравится, то принимаем участие, потом разбегаемся, занимаемся своими собственными делами. В этом смысле ничего не поменялось, помимо общественного восприятия нас. Мы с Машей познакомились на акции в Таганском суде, где она снимала. Потом сделали акцию на Красной площади и в храме Христа Спасителя. Но, по сути, Маша с нами просто волей судьбы оказалась.

Другое дело, что уже в тюрьме Маша, безусловно, стала одним из участников ядра Pussy Riot, потому что она вела себя как богиня в суде. И, когда мы освободились, столкнулись с тем, что все воспринимают нас чуть ли не как группу «Тату». Мы подыгрывали этому, а потом поняли, что это нас разрушает, потому что у нас очень разные творческие подходы. Маша любит драму, любит, что обязательно нужно выстрадать, и тогда у тебя получится классное искусство. Для нее это действительно работает.

Мы так пытались писать книгу. Каждый из нас был на грани нервного срыва как минимум и суицида как максимум. Это стало таким звоночком, что для того, чтобы нам всем продолжать заниматься активизмом и нести светлое и прекрасное в мир, нужно делать это раздельно. Но когда есть какая-то причина собраться — например, как недавно мы сделали акцию «Премия Pussy Riot против домашнего насилия», — собираемся. Мы, весь состав Pussy Riot, разбросанный по миру, собрался для того, чтобы сделать эту классную акцию. Но при этом мы не насиловали друг другу мозги, потому что не пытались записать песню или сделать что-то еще. Все классно, и все могут пользоваться этим именем, и никого это не смущает.

«До тюрьмы я никогда даже не думала об антидепрессантах. А с 2014 года плотненько с переменным успехом сижу на них»

— Вы же были относительно публичными на тот момент, когда произошла история с храмом Христа Спасителя. Но за то время, пока вы сидели, все изменилось, вы вышли большими звездами. То есть вы, наверное, на тот момент были самыми известными русскими. Это давило на вас? Это же как Кирилл Бледный загружает альбом во «ВКонтакте», а через месяц едет в тур по России. Только тут вы еще выходите буквально из изоляции, и вас уже зовут встречаться с Хиллари Клинтон.

— Я не думаю, что это то же самое, что с Кириллом Бледным. Потому что смотри, когда он загружал альбом во «ВКонтакте», он наверняка, как и многие музыканты, думал, что было бы классно, если бы у меня был тур по России. Когда мы делали наши акции, мы не думали о туре по России и миру, не думали о Хиллари Клинтон. Мы мыслили как андеграундные художники: здорово иметь локальное влияние, но нам достаточно признания в сообществе. Освободившись, действительно все по-разному отреагировали. Потому что Петя Верзилов — он очень амбициозный, очень любит быть на людях, его прямо перло.

— Расскажи про свой опыт тогда.

— Мне было трудновато. Чувствовала себя не в своей тарелке. С одной стороны, меня тоже перло, потому что у нас вдруг внезапно появилось влияние для того, чтобы рассказывать всем об увиденном в колонии. Потому что в колонии мне казалось, что если что-то классное отсюда и вынести, то это то, что можно рассказать об этом всему миру — и тюремная система как-то улучшится. Это меня перло, это меня вело.

А что касается бесконечных встреч со звездами, то, как ни странно, в тот момент меня это совершенно никак сильно не занимало и не увлекало. Потому что я не так видела свой жизненный путь. Плюс еще, когда ты выходишь из колонии, ты сильно травмирован. Не знаю, как другие, но по мне все это прошлось катком. Я до сих пор сижу на антидепрессантах. До тюрьмы я никогда даже не думала об антидепрессантах. А с 2014 года плотненько с переменным успехом сижу на них.

Наверное, можно было как-то помягче стартануть в тот момент. Но Петя несся. Не то чтобы он меня заставлял что-то делать, но я думала: «Ну блин, он делает, и мне тоже надо». Он летит, и я тоже лечу. Наверное, стоило делать более мягкий выход и просто заботиться о себе больше. Но это другой разговор о том, как активисту нужно заботиться о себе, а не только о том, что он там будет нести миру.

Я не хочу, чтобы вся эта история звучала как большая жалоба. Потому что это был тяжелый опыт. Конечно, здорово было познакомиться со всеми этими людьми и посмотреть, как функционирует общество, западная и не только западная политика. Потому что в какой-то момент нас в Таиланде пригласили на какую-то выставку, и местный губернатор потащил нас к себе в загородный дом пить из золотой чаши. Ну то есть я очень благодарна судьбе за такой уникальный опыт. А то, что трудно, ну, господи. Бывает трудно. Но в тюрьме было труднее, чем пить из золотой чаши.

— Я сегодня весь день сидел и изучал все то, что было записано Pussy Riot после 2014 года, и совершенно в этом запутался. Потому что что-то есть на стримингах, что-то есть на ютьюбе, что-то есть еще где-то. Как таковой дискографии у группы Pussy Riot нет. Это намеренно так неорганизованно сделано или просто так получилось?

— Это не по умыслу. Я больше всего люблю ютьюб, потому что я люблю выкладывать треки с видео. И ютьюб всем доступен, там нет никакой монетизации. Поэтому периодически я то загружаю свои треки на стриминговые платформы, то нет. Иногда меня начинает мучить совесть, что как же так, я капиталистам злым отдам свои треки. И тогда я их не загружаю. От релиза к релизу меня бросает из стороны в сторону. Я согласна с тобой, поэтому я в этом году думала об организации. По-прежнему все будет на ютьюбе в свободном доступе, но и на стриминговых платформах стоит все немножко подпричесать.

— Тебе бы было интересно записать альбом? Не сингл, не пару песен, как с Витей сейчас, а большой цельный альбом?

— По сути, я с 2018 года этим более-менее занимаюсь с переменным успехом. Мы болтали со всякими нашими организаторами, и они говорят: «Блин, было бы круто выпустить альбом и потом поехать в тур». Теперь мы зависим от COVID-19. Но это не означает, что я буду молчать и ничего не выпускать. Потому что меня уже, честно говоря, разрывает. До этого релиза с Витей я ничего не релизила в течение полугода. Будем каждый месяц все лето и всю осень выпускать синглы. А альбом… Ждите апдейтов, потому что я сама пока не знаю, но мы работаем над этим.

— Насколько на тебя повлиял американский опыт работы с продюсерами и насколько он тебе помогает сейчас, например?

— До сих пор дружим с ними очень, особенно с Дэйвом Ситеком из TV on the Radio. Случилось это так. Когда мы поехали выступать в Америку в 2015 году, познакомились с Беном Моусеном, который был менеджером Ланы Дель Рей и только начал раскручивать Дуа Липу, которая на тот момент имела чуть ли не меньше фолловеров, чем Pussy Riot. И он нас познакомил с разными музыкантами. Было достаточно легко, потому что в тот год Pussy Riot были супер на слуху и все ребята очень легко соглашались. С нами хотел поработать даже Скриллекс, но, когда я послушала его, подумала, что, наверное, это слишком попсово.

— Я бы это послушал, честно говоря.

— С другой стороны, с Чарли XCX я согласилась работать и была очень рада, может быть, потому что она девочка. Мы приехали в Лос-Анджелес, поработали с Чарли, записали песню «My Sex». И Чарли там как сонграйтер значится. И где-то еще был пяток разных продюсеров. Из них всех мне больше всего приглянулись Рики Рид и Том Пейтон, с которыми мы потом сделали «Make America Great Again», и, наверное, это все из выпущенного. И собственно Ситек, абсолютно безумный гуру, который живет где-то далеко на холме, но не на голливудском, а на холме, который подешевле. У него там собаки, кошки и постоянное комьюнити музыкантов, художников, ты можешь встретить там людей от Скарлетт Йоханссон до создателей South Park. И при этом все такое совершенно low-key и в клубах марихуаны. Потом я, кстати, никогда не курила, потому что она меня дико высаживает на паранойю, но запах мне очень нравится. Так я и прилипла к этому комьюнити. Потому что мы периодически с ним болтаем, и нас тогда очень взбесила антиабортная инициатива в американских штатах Джорджия и Алабама. И поскольку мне тематика репродуктивных практик очень волновала, мы с ним решили записать трек.

— Американский период мне показался тогда немного странным. Ты записываешь песню про того парня, которого застрелили копы. Потом песню про Трампа. Что это было?

— Это нормально, что ты находишься в недоумении. Потому что это все-таки американоцентричные песни. Просто они вдохновлены разговорами с американскими активистами. Мы тогда действительно много времени проводили в Америке, общались с разными активистами, по большей части с тюремными.

Нам была и до сих пор интересна Америка как такая альтернативная сверхдержава. Не знаю, это какое-то эхо холодной войны, биполярного мира. И Россия, и Америка всегда развивались так, что они друг на друга оглядывались, смотрели и очень сильно влияли на политику друг друга. Ну то есть, когда ты смотришь на Норвегию и идешь в норвежскую тюрьму, ты понимаешь, что все классно и круто. Но дело в том, что Норвегия — это примерно как Москва. Масштаб совершенно разный, и понятно, что существуют какие-то проблемы, которые свойственны большим странам с федеративным устройством.

В общем, я очень плотно занималась тюремной системой, мы много пытались путешествовать по разным американским тюрьмам и познакомились с этими ребятами-активистами. Из-за этого случилась песня про Трампа. Потому что я в тот момент, когда он избирался, много бывала в Лос-Анджелесе. И, конечно, у них всех волосы дыбом стояли, и они спрашивали: «А как же быть нам?» Типа мы имеем опыт, как работать с таким чуваком с диктаторскими наклонностями, уже пережили Путина, ну, не пережили

Я, конечно, очень люблю Берни Сандерса и все прочее, но моя основная страна и основная родина — все-таки Россия-матушка

— То есть это было влияние среды, а не желание поддержать наших друзей и все остальное? Потому что Трампы приходят и уходят, а у нас… ну, ты знаешь, что у нас.

— Это этика, выработанная в 2014 году. Поскольку мы много путешествовали и выступали в очень статусных местах за границей, решили, что обязательно будем заниматься и местными делами тоже. Потому что это типичная ситуация, когда к нам приезжает кто-нибудь и говорит: ну, Путин это, конечно, не очень хорошо, но, с другой стороны, это единственное, что противостоит Америке, поэтому Путин это хорошо. У меня уши вянут в этот момент. Поэтому если я выступаю где-то, допустим, в Австралии, то встречаюсь заранее с активистками феминистского движения, движения за права мигрантов и спрашиваю их: «Девчонки, что вы хотите, чтобы мы донесли? Потому что у вас как у андеграундных активистов, которые говорят про концентрационные лагеря для мигрантов в Австралии, никогда не будет доступа к политикам и на телевидение».

В любом государстве какой-то уровень цензуры есть, и всегда эти активисты получают по морде за то, что они говорят о каких-то вещах, о которых не принято говорить. И мы такие: «Вот у нас есть доступ сейчас к телевидению, и мы можем говорить обо всех этих вещах, они от нас этого не ждут». И этот трюк отлично работал. Мы в The New York Times вещали о том, как плохо устроены американские тюрьмы, после того, как поговорили с женщиной, которая занимается американскими тюрьмами. Понятно, что такие критики, с которыми я делаю интервью, тоже никак не представлены на мейнстрим-телевидении. И в этот момент нам, как врагам Путина, эту площадку давали. Потому что нас звали поругать Путина, мы его ругали, а потом говорили: «А вот у вас там сидят политзаключенные, это тоже нехорошо». Короче, мы пытались анархистскую этику как-то всегда активизировать и поддерживать. Из этого выросли наши песни об американских проблемах.

— Скажи, тоже немного не про музыку, но раз уж начали. После того как началась история с русским хакерским следом и всем остальным, вас начали потихоньку выписывать из того истеблишмента, к которому вы на какой-то короткий период времени относились. Мне так показалось, по крайней мере. На вас это как-то повлияло?

— Ты верно замечаешь следствие, а причина не совсем такая. В какой-то степени они до сих пор пишут о нас. Но на CNN уже не зовут. А не зовут в моей трактовке потому, что я связалась с левым движением в Америке в 2017 году, плотно с ними тусовалась. Я писала тогда свою книжку, которая вышла в Америке. Много разговаривала, интервьюировала разных активистов и очень прониклась их нарративом. Эти люди — безусловные персоны нон грата на любом мейнстрим-телевидении в Америке, вы просто никогда не услышите о них.

В какой-то момент в The Washington Post захотели от нас услышать комментарии по поводу хакерского скандала. Они нас не смешивали никак с Путиным и хакерами, но хотели услышать простую вещь: Путин — диктатор, и он сделал так, что Трамп избрался. В этот момент я говорила, что Путин — диктатор, но также, ребята, вы сами ******* [затрахали] ваших граждан неолиберальной экономикой, поэтому они бросаются на амбразуру, коей является Дональд Трамп.

Он популист и много разговаривал с людьми о неравенстве. Понятно, что, с моей точки зрения, ему верить нельзя, потому что он богач, олигарх и, естественно, никого защищать не собирается. Но в тот момент, когда был выбор между Хиллари Клинтон и Дональдом Трампом, Клинтон была защитником неолиберального истеблишмента и корпораций, которые ведут к еще большему расслоению в обществе. И поэтому я понимаю людей из американской глубинки, которые говорят: «В ***** Хиллари Клинтон, будем голосовать за Трампа, по крайней мере, он на словах говорит о том, что он собирается устроить большее равенство». И всю эту телегу я им толкаю в газеты. Естественно, после нескольких таких интервью меня перестали звать в некоторые из этих неолиберальных медиа. Остальных ребят из Pussy Riot тоже.

— То есть после того, как вы лишились доступа к этой платформе, был такой момент, что ты такая: «Все ОК, с ними больше уже не получается, поэтому давайте попробуем вернуться к нашим проблемам».

— На меня Берни повлиял, как ни странно. Я была на конференции, где он выступал. Это было через несколько месяцев после того, как Трамп избрался, и все были в дикой грусти. И Берни так рассказывал о локальных движениях, с таким восторгом… Это было очень трогательно, когда он говорил про союзы медсестер, защищающих свои права, что это «наша страна и наша родина». И я поняла, что я, конечно, очень люблю Берни Сандерса и все прочее, но моя основная страна и основная родина — все-таки Россия-матушка.

— Не было холодного расчета? «Вот мы сейчас такие классные, нас все носят на руках, поэтому в эту тему впишемся и будем классно там где-то жить»?

— Если ты хочешь вписаться в тему, то тебе, скорее всего, нужно быть комфортным для системы. Все было искренне. Я бы очень сильно хотела быть гораздо более расчетливой. Посмотри на мои стриминг-платформы и пойми…

«В России принято срать на Pussy Riot»

— Ты, получается, стараешься музыкой заниматься уже лет шесть. Что ты считаешь своим самым большим успехом и провалом?

— Провал, скорее, в методе. То есть то, что мы не делали никогда крупных релизов, потому что всегда релизили отдельные штуки, с помощью которых сложно рассказать полноценную историю. Это я хочу поменять. Долго готовиться к тому, чтобы начать выпускать что-то серьезное, — это нормально. Другое дело, что у нас исторически так сложилось, что мы сначала получили известность, а потом начали писать музыку.

То есть обычно как бывает: люди пишут музыку пять лет, а потом получают известность на шестой год. Обычно люди все это делают тихо и в домике — на студии или в спальне. А мы с самого начала выпускали, потому что прям горело, очень хотели. И поэтому ты можешь увидеть весь творческий путь. Но в этом есть какой-то свой шарм: теперь я уже взяла это как часть своей творческой стратегии — такой мэшап из самых разных жанров. Из того, что нравится, — я очень люблю песню «Органы» до сих пор.

Но нас засрали тогда очень с этими «Органами». Да в принципе срут постоянно. Еще причина, по которой я какую-то часть музыки делаю в Америке, — это потому что в России принято срать на Pussy Riot. 90 % комментов я не читаю. Но, когда читаю, у меня уши вянут, и я думаю о том, что капец, никакого будущего нет. Потому что люди нас тупо ненавидят.

Но в последнее время появляется больше людей, которые нас поддерживают. То есть не очень большое, но классное и очень эстетически приятное ядро — в первую очередь активисток и людей из фемдвижения, которые поддерживают нас и прутся от того, что мы делаем. Меня это очень радует. Еще мне нравятся «Черные снежки».

— «Черные снежки» — отличная песня.

— Меня бесит, как там звучит мой вокал. Я монтировала видео для этого клипа, была режиссером, делала коррекцию всего подряд, поэтому я слышала миллион раз и у меня уши завяли. Потому что я поняла, что мой крик звучит не очень комфортно. Поэтому я пошла к Мелиссе Кросс, которая учила Кори Тейлора орать. Кори Тейлором я не стала, но за последний год качество моего крика улучшилось. Поэтому я жду, когда выйдут новые песни. Я такая: «Чуваки, я умею орать теперь

— Я посмотрел много ваших лайвов и не понял как они у вас устроены. Потому что там все время какое-то дико разное количество человек на сцене, это все время практически разные люди, иногда есть ты, иногда есть Маша, иногда появляется какой-то чувак, который стучит на барабанах, иногда появляются просто какие-то люди в масках и тоже что-то играют. У вас есть концертный состав и как вообще формируется ваша выступающая группа?

— У нас два состава сейчас, два состава группы «Ранетки». Один состав — это Машин театральный коллектив. Другой — мой. Это разные проекты и поэтому, когда мы договариваемся с фестивалями, мы им открыто говорим, что сейчас музыкальный проект Нади Толоконниковой, которая написала эту и эту песню, и еще театральный проект Маши Алехиной, которая сделала спектакль по своей книге Riot Days. В моей группе сейчас играет мексиканка на гитаре и на клавишах, и девушка из Лос-Анджелеса по имени Рейчел на барабанах. А у Маши актеры из белорусского театра и с ней точно ездит Дина Буркот.

— Я так понимаю, ты большая фанатка IC3PEAK, они сильно на тебя повлияли?

— Я действительно фанатка. Зацепили, потому что мне всегда очень хотелось услышать сильный женский голос. Не в оперном смысле сильный. А в том смысле, что я всех ***** [трахала], вертела на ***, идите на ***. И это был примерно тот самый женский панк, который я всегда ждала и искала. При этом очень приятный для меня и более понятный, чем настоящий панк. Хотя мы начали как панк-группа, для меня электронная музыка всегда была более понятной, ее всегда было легче пережить и осмыслить.

— А что ты слушала в тот момент, когда вы начинали?

— Crystal Castles, всякий витч-хаус. Мне всегда нравилась такая музыка, с большими аккордами, с большим басом и визжащим женским голосом. IC3PEAK отполировали это просто до совершенства. Поэтому очень я их люблю, как и все. Это как 100 долларов, как это можно не любить. С тех пор поддруживаем.

— Я слушал песни, которые у тебя вышли в том году, в позапрошлом году, и к началу этого года стало слышно, что у тебя оформилось звучание, вот именно с отсылками к витч-хаусу, с кричащим вокалом и всем остальным. И тут ты вдруг все ломаешь и обращаешься к Вите и начинаешь делать немного другую музыку. Расскажи, как и почему произошел этот переход и в каком направлении ты планируешь двигаться дальше.

— Те треки мы с Витей записали год назад. И вынашивание хардкорного звука произошло уже после. Просто ушло время на то, чтобы выпустить треки. Дальше будет громче, больше. Следующий трек выпускаем 29 мая, и там я уже всю песню адски гроулю.

— А это тоже с Витей будет?

— Нет.

— То есть с Витей — это такая одноразовая история?

— Попробовать, да. Даже в какой-то момент мы не были уверены, будем выпускать эти песни или нет, ровно по той же причине. Вите не очень комфортно наше звучание. И я думала, что, может, зарыть просто эти песни, потому что странно будет выпускать сначала их, а потом вдруг хардкор. А потом я поняла: «***, что я мну сиськи, есть песни, они хорошие, надо выпустить».

— Они при этом мне понравились именно в том духе, что они уже не настолько напрямую политизированные. То есть там в кои-то веки нет Путина. Тебе бы хотелось продолжать двигаться в том же духе? Поменьше Путина, побольше чего-то общечеловеческого, но при этом все-таки с долей политической заряженности тоже?

— Пытаюсь думать, как много у меня упоминаний Путина в выходящем альбоме. На самом деле не так много. То есть они есть, но, слушай, это развитие, особенно если ты работаешь над альбомом. Невозможно же в каждой песне говорить про Путина.

Мы никуда не уходим от политики, потому что там появились какие-то наши слушатели преданные, которые говорят, что все, теперь переобулись в воздухе и теперь больше не будет хардкорно про Путина. Нет, вовсе не так. Просто тема домашнего насилия — сама по себе заслуживающая внимания, яркая, нужная и требующая высказывания.

— Гораздо больше, чем Путин.

— Путин, Путин… Сейчас его вообще нет, непонятно, где он сидит. Понятно, что есть система, которая и без Путина продолжает катиться на своих колесах.

— Я о том, что возможна ли у Pussy Riot песня, которая будет не про политику? Про брейкап или про сложные отношения с родителями?

— Про сложные отношения с родителями — безусловно. Потому что это укладывается в социальную повестку. Как я это вижу сейчас: все-таки должна быть какая-то общая черта у всех песен Pussy Riot. Социальная повестка. Необязательно острополитическая, но социальная должна присутствовать. Поэтому если брейкап, то брейкап с человеком, который применял к тебе насилие. Должна присутствовать социальная призма.

«Я постоянно ощущаю, что если я сейчас с кем-то начну сотрудничать, то у ребят могут быть проблемы, причем больше, чем у меня»

— Ты поддерживаешь общение с нынешним поколением российских и московских музыкантов? Считаешь ли ты себя частью сцены?

— Очень хочу быть частью сцены. Просто мы не выступали пока еще нигде. Но мне очень не терпится выступить на каких-нибудь фестивалях, если начнем это делать больше, то вольемся.

— А почему вы не выступали, кстати, в России эти два года? Потому что, по-моему, всем уже стало по фигу.

— Блин, не совсем. До сих пор если Pussy Riot где-то значатся на фесте в России, то высок шанс, что этот фест закроют, он просто не состоится. Поэтому у меня есть ответственность: ребята организовывают, а тут появляется Надя Толоконникова и из-за этого все закрывается. Нас же дико прессовали менты, когда мы снимали клип на «Органы» в мастерских художников.

Туда пришли менты, закрыли все эти мастерские. На следующий день мало того что задержали нас, так еще и выкинули оттуда всех ребят, которые годами сидели в этих мастерских и работали. И понятно, что у кого-то из них после этого ко мне отношение неоднозначное. Но я никак не могла предугадать этой ситуации.

Если я прихожу к кому-то в гости, я не могу каждый раз думать о том, что чувака выгонят из дома. С другой стороны, я эту вину постоянно несу с собой и ощущаю, что если я сейчас с кем-то начну сотрудничать, то у ребят могут быть проблемы, причем проблемы больше, чем у меня. Потому что со мной после процесса государство цапаться не то что опасается, но не всегда готово. Гораздо удобнее арестовать моих друзей и лишить их мастерских, потому что из-за этого не будет медийного шума, об этом в The New York Times не напишут. Поэтому я понимаю, что могу поставить под угрозу людей, которые менее защищены, чем я.

И еще минус заключается в том, что я сейчас играю с девочками из Мексики и Лос-Анджелеса. Просто внезапный гиг в Москве сложно сделать. Но я хочу оформить им визы, привезти их. Но это будет смешно, если их задержат российские менты. Они к этому готовы, но не то чтобы это было круто.

— Ты ходила на концерты, когда была в Москве?

— Я большую часть времени провожу где-то дома и чиню свой примус. Если я куда-то выхожу, то делаю это сознательно, у меня есть план изучить пласт музыки. И поскольку… короче, последний раз, когда я изучала это, я, к своему стыду, сходила на концерт Оли Бузовой.

— Отлично, у нас есть заголовок.

— Моя дочь отказалась со мной говорить тогда. Она неделю со мной не разговаривала, потому что больше IC3PEAK любит — а там как раз в тот же день должен был быть их концерт (потом выяснилось, что они были в другой день).

«Мне хочется, чтобы девчонки, которые приходят на наши концерты, мошились»

— Ты скучаешь по турам? Тебе нравятся онлайн-лайвы?

— Там нельзя попрыгать, а для меня очень важен физический выплеск энергии, потому что у меня много энергии. Эти аэробические упражнения в течение полутора часов обычно очень помогают, когда я в туре. Онлайн-выступление с выступлением в клубе или на фестивале никак не сравнится. Но я кайфую, что не надо никуда ехать. Потому что, как любого музыканта, который много турит, меня в какой-то момент это начинает доставать. В обычной жизни я больше двух недель на одном месте не сижу, мне нужно куда-то бежать, а тут я могу планировать на месяц вперед, это круто.

Во-вторых, мне очень доставляет, когда людей радует наша музыка. И я, честно говоря, жду не дождусь, когда выпустим наконец этот альбом для того, чтобы они наконец знали нашу музыку. Потому что мы до этого в прошлом году играли много песен, которые написали, но еще не выпустили. Это вызывало некоторый конфуз.

Скучаю по заправкам, скучаю по закатам, скучаю по восходам, когда ты едешь где-нибудь в Чили в Сантьяго в пять часов утра и смотришь на горы, которые окружают город. Южноамериканский тур — один из моих любимых в жизни. И я оттуда вывезла, кстати, себе бойфренда.

Понятно, что мы все существуем в рамках капиталистической системы и подыгрываем, чтобы продолжать жить, питаться, платить за квартиру

— Твоя любовь к физической активности на самом деле очень хорошо объясняет, почему музыка в твоем нынешнем варианте именно такая. Она как раз очень настроена на какой-то движняк, на мошпит.

— Это сознательно. Мне хочется, чтобы девчонки, которые приходят на наши концерты, мошились. Я думаю, что процентов 80 людей, которые приходят, это девочки. Процентов 15 — люди небинарные. Процентов 5 — мальчики. Поэтому с мальчиком, с которым я встречаюсь, мне сейчас повезло, потому что он был одним из тех немногих гетеросексуальных мужчин, которые пришли на мой концерт. И я такая: «Вау, класс».

— Ты не очень любишь все коммерческое, но при этом сейчас очень увлечена мерчем Pussy Riot.

— Мне всегда хотелось делать одежду, и я надеюсь, что в какой-то момент удастся более серьезно этим заняться. Когда я сидела в колонии и шила, мне впервые стали приходить мысли о том, что, было бы здорово как-то переосмыслить полицейскую форму. Поэтому мы сделали рубашки Pussy Riot, эти патчи. И да, мне интересен дизайн.

Коммерция, но как иначе? Ты же платишь за то, чтобы произвести это все, потом чарджишь за то, что люди покупают это. Это неизбежное зло. Понятно, что мы все существуем в рамках капиталистической системы и подыгрываем, чтобы продолжать жить, питаться, платить за квартиру.

— Вас все время на Западе представляют как панк-группу. Что такое для тебя панк?

— Для меня панк — это метод. И, наверное, я могу вызвать удивление тем, что даже с этим релизом была какая-то задумка, с релизом с Витей Исаевым. Потому что до этого мы выпускали музыку пожестче — и тут вдруг такой чистый поп. И многих людей это удивило, обескуражило. И мне нравится такие чувства вызывать. Это панк. Панк это свобода, панк это… когда себе, по сути, ничего не запрещаешь. Это метод и способ жизни.