«Почему на спектакле про подростков стоит возрастное ограничение 18+?» — предвосхищал зрительские вопросы Центр имени Мейерхольда, анонсируя «Зарницу», новый спектакль Юрия Квятковского. Ответ простой: главный герой Ярослав по сюжету переодевается в сестру-близняшку Ярославу, чтобы сдать за нее экзамен по патриотическому воспитанию, пока Ярослава-сестра также переодевается в Ярослава-брата и влюбляется в подругу Марусю. А все потому, что волшебные духи хотели помочь той в несчастной любви и промахнулись. Совсем непотребные по нынешним меркам дела.

Впрочем, в мире «Зарницы» такой спектакль и вовсе мог бы не состояться: квир-любовь в вымышленно-дистопической России будущего запрещена как факт. А еще школьные олимпиады проходят в форме игры зарница, все боятся нацлидера Золотого Ангела и по закону обязаны разговаривать исключительно стихами — как и в предыдущей работе той же команды, спектакле «Сван». The Village рассказывает, почему «Зарница» — это образец качественного и жизненно необходимого массового театра и почему спектакль все-таки не только о квир- и не только о подростках.

«Зарница»


Когда

6 февраля, 10–11 марта, 28 апреля

Где

Центр имени Мейерхольда

Сколько

от 1 000 рублей

meyerhold

Роботы в лесу

Актеры исчезают в отверстиях по периметру сцены-бассейна между двумя зрительскими секторами, громкость звука увеличивается, стеклянные банки на полу начинают светиться и вдруг испускают ярко-синие лучи. Лучи геометрично двигаются под бодрую музыку, снизу слышны электрические потрескивания. Такой театр вещей разворачивается в кульминационной сцене «Зарницы».

По художественной свежести и техническому качеству исполнения она встает в один ряд одновременно с ультрасовременным Arts&Science-выставками вроде недавней «Демоны из машины» в ММОМА и коммерческими презентациями. Вместо привычных в театре лайв-трансляций и базового видеомэппинга, в «Зарнице» играет целая армия миниатюрных напольных роботов. Их придумал и запрограммировал медиахудожник Алексей Наджаров, собрав, как рассказывают создатели, «из китайского барахла», а мощное оборудование предоставила группа Sila Sveta — они же, к примеру, сопровождали недавний тур Дрейка.

«Действие пьесы происходит в лесу, и у нас была задача найти некий ритм. Лес — это прежде всего ритм. Ритм повторяющихся фактур — деревьев, например. Мы нашли сначала бетонную фактуру и ее уже превратили в световую инсталляцию», — объясняет Юрий Квятковский. «Технобанки» (так называет их команда) поначалу действительно находятся в бетонных срубах, по сюжету — руинах ДК, архитектурный проект которого представлен на входе в зал. Долгое время срубы только слегка светятся красным, но и этого хватает, чтобы подчеркнуть сюрреальность происходящего. Самым очевидным здесь хочется признать решение нарядить Золотого Ангела в православную рясу, установив его, правда, на гироскутер. Все остальные духи леса, на опушке которого и проходит «Зарница» (в смысле игра), представляют еще более странный сплав фольклорных образов и задорного художнического юмора: Журчуня в зеленой сеточке, Ветродуй в полупрозрачном плаще со стикерами, Леха-Лось в комбинезоне толстой вязки (этого духа, к слову, удивительно органично играет драматург Родионов).

Удивительно, что современная визуальность сочетается в «Зарнице» не только с внятным нарративом пьесы, но и с психологичными игровыми работами. «Брусникинцы» играют не стесняясь, иногда даже излишне драматизируя и затягивая развитие. Говорят, декабрьские предпремьерные показы шли почти два часа вместо январских часа двадцати и рассыпались — но сейчас спектакль разве что чуть притормаживает как раз перед кульминационной сценой. В остальном он подчиняется строго захореографированному, тоже геометричному ритму от Иры Га. Актеры передвигаются с одного бетонного сруба на другой по прямым линиям или шагают по клеткам проекции. До строгого формализма здесь далеко, но так команда будто дает понять, что психологизм — сознательный выбор из большого спектра возможностей.

Не менее удивительно, что при всей внятности художественного языка главное достоинство «Зарницы» — все же не эстетические решения, а содержание. От российского спектакля, который смотрится настолько отточенным и высокобюджетным, ожидаешь либо высказывания на вечные темы по мотивам классической пьесы или оперы, либо водевильно-антрепризной сентиментальности, либо совсем плоской технологичности. А «Зарница», как уже сказано, — это квир-театр.

Дети, взрослые

Что мы знаем о российском квир-театре? Мы знаем, что Кирилл Серебренников, которого в этой связи хочется вспомнить если и не первым, то сразу после Романа Виктюка, уже второй год находится под домашним арестом. Также мы знаем, что в его спектаклях гомосексуальные герои часто появляются в стереотипно-неоновых образах, часто служат объектом для шуток с намеками-ужимками и редко прямо артикулируют собственную идентичность. Кроме того, мы знаем, что в «Сатириконе» не первый год идет спектакль Константина Райкина «Все оттенки голубого» — христианская, по словам самого режиссера, история о принятии инаковости, которая тем не менее провоцировала громкие скандалы. А в «Театре.doc» показывают «Выйти из шкафа» Анастасии Патлай — важный, но характерно бедный документальный спектакль, в котором звучат специально собранные монологи гомосексуалов и их родственников.

Гораздо менее известен московский ApoGAYFest. Он называет себя международным фестивалем квир-театров, но по факту уже пятый год проходит на камерной площадке Гете-Института, совмещает церемонию закрытия с чтением сомнительных стихов и музыкальными номерами и вручает странные награды с именами греческих муз всем местным спектаклям, где квир-тема затронута хоть по касательной. По десять таких обычно набирается — но треть оказываются спектаклями самих организаторов.

Впрочем, на фоне не столько театра, сколько российской культуры в целом появление «Зарницы» все же симптоматично — тут вспоминаются и резонансный отечественный «Человек, который удивил всех» вместе со сверхуспешной (по крайней мере в прокате) «Богемской рапсодией», и запуск онлайн-журнала «Открытые», и даже клипы Светланы Лободы. Квир-культура в 2018 году явно стала вытекать со страниц авангардных поэтических журналов и из камерных танцевальных пространств в большой мир.

И все же «Зарница» уникальна тем, что говорит именно о подростках. На Западе это уже не редкость: там издают образовательные детские книжки о двух мамах или двух папах среди людей и пингвинов и даже об индийских мальчиках, которые мечтают о женской точке на лбу, там выходят  утонченные автофикшн-комиксы о квир-юности авторов. В России тем временем «Дети-404» продолжают переезжать с адреса на адрес, скрываясь от запретов по статье 6.21.

Важно, однако, что для самих драматургов интерес к подростковому периоду как таковому сразу стоял на первом месте. «Пьесу про подростков мы задумали давно, как интересную задачу. С тех пор уже несколько лет ведем поэтическую студию для подростков. Общение с ними нас многому учит. Кстати, они замечали, что в пьесе им многие выражения казались древними. Но мы для себя решили, что в будущем молодежный сленг может вобрать любую архаику», — рассказывают Родионов и Троепольская. И добавляют, что сегодня по интересу к квир-культуре опознают тех, кто в принципе мыслит критически: «Изучение себя, недоверие к общим истинам всегда отличали неформальную молодежь. Мы сами были нефоры, такими и остались».

Соглашается и Квятковский: «Я бы не выделял квир, я бы просто говорил о подростках: как они находят свое место под солнцем, как строят коммуникацию с внешним миром. И я, и Андрей с Катей находимся в статусе родителей, наблюдаем рост отпрысков — пришло время об этом говорить». А еще обращает внимание, что пьеса и спектакль все-таки не только представляют взрослый, а оттого неизбежно внешний взгляд на молодых людей, но и позволяют авторам разобраться с собственным положением. Происходит это в сюжетной линии о Золотом Ангеле, который к финалу оказывается таким же духом, как Журчуня, Леха-Лось и Ветродуй, только скрывающимся под властной маской и оттого совсем уставшим. «Это история про старых друзей, которые в какой-то момент разошлись: одни остались верны своим идеям, другой отошел от принципов молодости, стал заниматься пропагандой — а потом вдруг почувствовал дикую тягу вернуться к началу. Это меня трогает, задевает: я и сам сейчас испытываю потребность оглянуться назад и найти глаза людей, с которыми формировался как персона и как художник», — говорит Квятковский.

Бродвей по частям

«Мы собирались показывать этот спектакль в театре „Практика“. Маленький зал, действие в полной темноте. Но Юрий Милютин, который тогда был директором, не справился с проектом и поставил нас перед фактом: не потянем», — рассказывает Квятковский уже о производственной стороне спектакля.

«Зарница» действительно отчетливо напоминает самый громкий прошлогодний проект «Практики»: «Человек из Подольска Сережа очень тупой» Марины Брусникиной — такой же хит по свежей, не слишком заумной и бодро политизированной драматургии Дмитрия Данилова. В ЦИМе подобный спектакль, напротив, кажется открытием. Лучшие, непроходные местные работы — тонко устроенный, авангардистский, но часто куда менее цельный и менее дружелюбный к зрителям театр. Зато огромный блэкбокс ЦИМа позволяет «Зарнице» приблизиться к статусу, в котором она смотрится максимально органично: это именно что масштабное шоу, почти бродвейский мюзикл — с закрученным сюжетом, злой, актуальной сатирой и не без сентиментальности.

Собственно, «Зарница» действительно почти мюзикл: главные герои иногда переходят на пение, весь спектакль сопровождается вокальной партией леса в исполнении хора из Театра музыки и поэзии Елены Камбуровой. Появление театра Камбуровой на фоне ЦИМа и «Практики» выглядит удивительно, но я сразу вспоминаю, как оперный критик Юлия Бедерова называла в своих итогах года несостоявшуюся премьеру молодого Кирилла Вытоптова именно там.

А сам Квятковский вспоминает о «Земле» Ивана Поповски, лауреата недавней «Золотой маски». «Моя знакомая стала работать в театре Камбуровой директором и позвала меня посмотреть на местную труппу. Это было неожиданно и странно, но я попал на спектакль, где вокалисты одновременно существовали как перформеры и исполняли Баха, отлично справляясь с музыкальной и режиссерской задачами. Так что не было сомнений, что они справятся», — говорит режиссер.

«Это была отправная точка: Юра предложил взять хор и сдвинуть текст в сторону оперы», — добавляет Наджаров, который в «Зарнице» работал не только медиахудожником, но и композитором. Спектакль, кстати, уже успели похвалить за первый в истории российского театра нестыдный рэп-фрагмент (музыку написал Наджаров, а текст — сам актер, Родион Долгирев). В остальном музыка здесь звучит так, будто актуальная российская сцена ненадолго переехала в пионерлагерь: свежий поп-звук приобретает идиотический и какой-то подчеркнуто невинный задор.

Но главный хит — финальная песня, которую четверо главных героев исполняют уже как новообразованная музыкальная группа. Говорят, сотрудники ЦИМа вместе со зрителями уже требуют записать ее в студии и учат наизусть текст. «Тут есть один референс, но раскрывать не буду: он и сам похож на целую цепочку», — интригует Наджаров.

А безумные слова, которых в акустике зала почти не расслышать, кажется, точнее всего описывают настроение всего спектакля:

«На поляне столик на двоих,

Белочка нам прочитает стих,

Зайчика ты тоже здесь найдешь,

Защитит тебя великий еж.

Над лесной тропой висит туман,

Машет веткой дуб-великан,

Здесь, в лесу, где нас свела судьба,

Спрячемся с тобой в дупле дуба».


Фотографии: MEYERHOLD