The Village продолжает следить за ситуацией, сложившейся вокруг строительства судебного квартала на Петроградской стороне. Вчера подтвердилась информация о том, что управделами президента РФ отказалось от проекта, выигравшего конкурс в 2013 году: облик местности определит не Максим Атаянц, а архитектурные бюро «Евгений Герасимов и партнёры» и Speech Сергея Чобана (конкурс трёхлетней давности Герасимов проиграл). Накануне  «Фонтанка» опубликовала новый эскизный проект квартала на проспекте Добролюбова Петроградской стороны — на месте снесённых корпусов Государственного института прикладной химии (ГИПХа). Горожане между тем продолжают собирать подписи под петициейне нужны ни Атаянц, ни Герасимов — вместо комплекса Верховного суда необходим парк.

Мы поговорили с экспертом, мнение которого отличается от мейнстримного: историк архитектуры Вадим Басс считает, что дискуссии о парке бессмысленны, объясняет, чем одна неоклассика отличается от другой и почему 80 % современной петербургской архитектуры можно было бы отдать за один Дом музыки в Хельсинки.

   

«Майя Плисецкая с автоматом»: Вадим Басс — о новом проекте судебного квартала. Изображение № 1.

Вадим Басс

кандидат искусствоведения, доцент факультета истории искусств Европейского университета

Классический дом — не просто здание с колоннами. Есть люди (их в стране всего несколько), которые знают эту архитектуру как свою. А есть люди, которые просто лепят колонны. Проект Герасимова — это бизнес-архитектура: надо вам с колоннами, под модную сталинистскую историю — пожалуйста, делаем с колоннами. Это архитектура имитации, она и с современностью так обходится, не только с классикой. А проект Атаянца сделан человеком, который говорит на языке классической архитектуры, знает её как никто в городе. Для архитекторов античности или для Палладио Атаянц — собеседник, а не школьник. В этом принципиальная разница. 

Для петербургской публики характерна несколько узкая, что называется narrow minded, позиция: классическое — это то, чему научили в школе, — мол, есть Кваренги и Росси, «правильная классика», наше всё. Это следствие выращивания определённых вкусов в течение ХХ века, начиная ещё с рубежа столетий. И это было даже неплохо, пока архитекторы могли поездить по миру и сравнить, посмотреть на первоисточники — вот когда такой возможности не стало, всё резко стало вторичным. Потому что та же античность неимоверно разнообразна и свободна. И хорошо бы, чтобы человек, который рассуждает про классику и про то, что прилично «классическому городу», эту сложность и разнообразие знал, видел и понимал. Это, простите за трюизм, как в поговорке про вкус устриц. Другое дело, что чем больше архитектор знает, тем ему сложнее — хотя, наверное, и интереснее. И результат сильнее в разы. По крайней мере, разные версии проекта Атаянца, в том числе разные варианты театра, для меня — свидетельство именно такого рода. Это как с языком: одно дело, когда вы начинаете его изучать и у вас есть для каждой мысли одно клише, другое — ситуация носителя, у которого есть сто способов высказывания со своими оттенками. Но и думать приходится больше, а не просто колонны из книжки на автомате на фасаде лепить, потому что у клиентов из начальства мода на эффективных менеджеров и прочее советское. Мы же понимаем, чем отличается native speaker от школьника?

Так вот, у Атаянца есть знание первоисточника: он те первоисточники объехал по много раз, включая места, в которые мы теперь явно попадём нескоро, но которые были важны для тех же Росси или Томона, просто зашиты в их архитектуре. Ту же несчастную Пальмиру, например. И это видно во всём. На мой взгляд, проект Атаянца — первая за долгое время серьёзная именно классическая архитектура, а не архитектура, которая притворяется классикой. 

В данном случае вопрос не в конкретном стиле, а в качестве архитектуры, в том, серьёзно это или является пережёвыванием переваренного. Проблема проектов-конкурентов 2013 года прежде всего была в том, что и уровень качества — неприличный. И здесь не так важно, что у Герасимова были колонны, у Явейна — пилоны, а у Земцова — вообще обкомовский официоз 1980-х. И одновременно Атаянцем предложена сильная классическая вещь. Предложили бы сильную неклассическую — было бы что обсуждать.

Разговоры про парк вместо архитектуры — на мой взгляд, это скорее от бессилия — и от архитектурного, и от отсутствия слов, посредством которых публика могла бы всерьёз обсуждать город, его архитектуру, новые постройки в исторической среде. Так что я не был в числе борцов за парк на этом месте, я был за то, чтобы построили хорошую вещь. Горожане были бы рады парку? А что значит горожане? Я тоже горожанин, архитекторы — тоже горожане, но один делает вам первоклассный проект, а другие ответственны за «градостроительные ошибки». Если спросить, то 85 % горожан скажут то, что вы хотите получить от них в ответ, особенно если у вас будет начальственный вид. Мне кажется, в результате все разговоры про парк выльются в очередную полоску замёрзших газонов среди гранитной плитки. Так что, на мой частный взгляд, для города лучшим выходом было бы именно появление качественной вещи — не так важно даже, что классической. Всё-таки какой-то профессиональный счёт у архитекторов есть, глядишь, и другие подтянутся, подровняются. 

«Майя Плисецкая с автоматом»: Вадим Басс — о новом проекте судебного квартала. Изображение № 2.

 

В проекте Герасимова предусмотрен Парк балетной славы. Так и представляешь гипсовых балерин навытяжку — и с шеи пуанты свисают в качестве знака отличия. Это совковый начальственный официозный тошнотворный идиотизм. Поставьте Майю Плисецкую в ушанке и с автоматом. Поскольку у нас глум и постмодернистские шутки, спускаясь на этаж ниже, становятся символом веры населения, которое перестаёт рефлексировать на этот счёт, я бы поостерёгся. Потому что в результате вы получите кучу порнографичной недоскульптуры — ровно то, что мы видим на улицах и в парках в последнее время: всё это истуканное великолепие. 

Моё мнение сильно не совпадает с распространённой идеей «давайте парк и не надо ничего строить». Потому как если у начальства зуд, оно всё равно построит. Это как в том анекдоте, где не папа будет меньше пить, а сын меньше есть. 

Другое дело, что всё сложнее, и обстоятельства политические и художественные находятся в сложных отношениях. В своём университете я читаю небольшой курс про классическую архитектуру ХХ века. И сейчас мы как раз обсуждаем с аспирантами всякую сволочь: нацистов, итальянских фашистов, сталинское. И степень политического людоедства сложно соотносится с характером зодчества. Скажем, тошнотворней немецких 1930-х сложно придумать. А возьмите архитектуру при Муссолини: с точки зрения качества это блестяще, но идеи, которые за ней стоят, вряд ли вызовут желание солидаризоваться. Надо понимать, что идеи, которые питали классическую архитектуру в Петербурге, — тоже ни секунды не демократические. И контекст этой архитектуры — неприятный, нечеловеколюбивый, не гуманный ни разу, суровый, жестокий (вспомните хоть, как всё строилось). С точки зрения социальных и политических импликаций классическая архитектура — самая сволочная, какую себе можно представить. Ибо, как писал классик — правда, про другую, но не менее величественную архитектуру, — «такие вещи делаются рабами». 

Разговоры про парк вместо архитектуры — на мой взгляд, это скорее от бессилия — и от архитектурного, и от отсутствия слов, посредством которых публика могла бы всерьёз обсуждать город, его архитектуру, новые постройки в исторической среде

 

И сейчас для меня парадокс ситуации заключается в том, что милые приятные люди, которые политически мне близки, выступают с мнениями, с которыми я солидарен политически, но не солидарен в смысле данного конкретного художественного сюжета. Куча федеральных чиновников в центре Петербурга — совсем не то, что может радовать глаз, все это понимают. Но как кусок хорошей архитектуры, мне кажется, это имеет право быть. Проблема в том, что, к сожалению, архитектура и архитекторы, которых я глубоко уважаю, политически оказываются «на стороне империи», которая мне просто как человеку ни минуты не близка. И которая, как мы видим по развитию сюжета, съедает и их самих, самих творцов, не поморщившись и даже не заметив. Ирония в том, что приличия, права и прочее — просто не её конёк, за это в обществе отвечают как раз те, кто в нашем конкретном сюжете — за парк, за то, чтобы не строить. 

Классика не интересуется, нужна ли она Петербургу. Что нужно? На мой взгляд, чтобы из ныне практикующих осталась пара-тройка человек, в том числе Атаянц. А остальные дали бы обет недеяния, пока не подрастут молодые. И ещё желательно ушли бы из школы, потому что иначе получается самовоспроизводство ужаса: люди, которые делают риджент-холлы, приходят и начинают учить — в итоге получаются их маленькие подобия.

Даже вариант «чтобы не трогали» не работает. Нужно, чтобы работали нормальные качественные архитекторы. Понятно, что это расплывчатое определение. Но вот я иногда вожу автобус коллег в Финляндию — смотреть современную архитектуру. Так, за один Дом музыки в Хельсинки, построенный LPR-arkkitehdit, — ребятами, которым на момент конкурс было по 30 с чем-то лет, — можно отдать 80 % того, что в Петербурге понастроили за последние 20 лет. И ещё приплатить. 

Архитектурные конкурсы столетней давности были в чём-то похожи на современные (Басс — автор книги «Петербургская неоклассическая архитектура 1900–1910-х годов в зеркале конкурсов: слово и форма». — Прим. ред.). Но отличались в главном: многие архитекторы, в том числе петербургские, были на мировом уровне. Не было ощущения догоняющего развития. Цех был гораздо более профессионально состоятельным, чем сейчас, — не в смысле пилежа заказов, а в смысле качества проектов, эрудиции авторов, владения строительной технологией. За две трети ХХ века архитекторы утратили очень многое в смысле этой профессиональной состоятельности и самостоятельности, способности разговаривать с клиентом и так далее. Сто лет назад архитектурное сообщество выглядело разумнее. Хотя и подковёрных игр было достаточно в конкурсах, и ситуаций, когда итоги подводятся, а потом начинаются жалобы на неправильное судейство, хватало.

На конкурсе 2013 года сложилась уникальная ситуация, когда — вдруг — заказчики решили сыграть честно. И вдруг, раз за много лет, выпало настоящее. Настоящая большая архитектура, всё по-серьёзному, по гамбургскому счёту. Но чем ближе к реализации, тем меньше архитектуры и тем больше денег. Нам это знакомо по конкурсу на здание новой сцены Мариинского театра. Как только первый рубль закапывают в котлован, заканчивается архитектура и начинается бизнес. На архитектуру клиенту наплевать. Вы это видите по большому количеству городских проектов. Что, конечно, странно. Когда они покупают свой «Бентли», то едва ли поведутся, если им скажут: «Ой, тут ВАЗ такой представительский автомобиль выпустил»! Вроде политические животные должны быть чувствительны — но эта чувствительность заканчивается почему-то именно на архитектуре. Вместо сильного внятного высказывания им теперь, простите, впаривают очередной секонд-хенд — и ничего. Или на этом уровне сумм архитектура для клиента вообще перестаёт иметь значение? В общем, бизнес и ничего личного.

   

Фотографии: ООО «Евгений Герасимов и партнёры»