В июле проект «Москва глазами инженера» начал делать экскурсии по современной архитектуре города. Основатель проекта Айрат Багаутдинов, обычно рассказывающий о конструктивизме и модерне, перед запуском новых маршрутов писал про дом «Патриарх» и зиккурат в Оружейном переулке. Эти здания принято считать одними из самых некрасивых в Москве. The Village поговорил с Багаутдиновым о том, сколько нужно времени, чтобы принять лужковскую архитектуру, можно ли сносить здания, которые кажутся уродливыми, и что нужно сделать с храмом Христа Спасителя.

— Современную московскую архитектуру в принципе мало кто любит, а те, кто интересуется архитектурой исторической, в особенности. Почему вы ее принялись защищать?

— Я не считаю, что я что-то защищаю. Архитектура — это язык. Большинство людей не умеют его читать — причем никакой. Ни язык классической архитектуры, ни современной. Но старая архитектура никого не беспокоит — ну, стояла всю жизнь и будет стоять, симпатично, древненько, люди к ней нормально относятся. А к современной архитектуре отношение противоположное. С одной стороны, эти дома появились недавно, их вид непривычен. С другой — людям кажется, что новая архитектура изуродовала их любимый город.

В России сложилась удивительная ситуация: мы не ушли в своих архитектурных привязанностях никуда дальше модерна и эклектики

Поэтому во все времена у человека возникала совершенно естественная неприязнь к современной архитектуре. Это обидно и неправильно. Почему существует такая дискриминация по отношению к современному? Мало того что ее никто не понимает, так она еще и по умолчанию вызывает негативную реакцию.

Римский дом Михаила Филиппова в Замоскворечье показывает, как должна выглядеть хорошая неоклассика в XXI веке

— Я читал комментарии к вашим постам про дом «Патриарх» или высотку в Оружейном: люди были разочарованы. Как так, вы нам обычно рассказываете про дом Наркомфина или про что-то еще общепринято красивое и хорошее, а тут нате: дом «Патриарх» — это интересное здание. Не сложно было с таким неприятием столкнуться?

— Это было ожидаемо. Занятие историей, в том числе историей архитектуры, располагает к появлению философского взгляда на вещи. Ты начинаешь понимать, что в истории человечества еще никогда не было эпохи, когда массово признавалось современное искусство — любое: изобразительное, литература, архитектура. Это человеческая психология. Не могу сказать, что эта психология нормальная, но она в головах у 95 % людей, так что стоит признать ее естественной.

Когда я пишу в соцсетях или делаю что-то в рамках «Москвы глазами инженера», я ставлю перед собой задачу поделиться с этими людьми тем, от чего меня самого прет. Вот меня прет модерн — я рассказываю про модерн. Меня прет авангард — то же самое. Но чем ближе к нам архитектура, тем сложнее ее понять. И я тоже не сразу пришел к пониманию современной архитектуры, только год-полтора назад переключился с модерна и авангарда на сталинскую архитектуру, модернизм и современную архитектуру. Архитектура — это пирамида. Чтобы понять наше время, то есть верхние слои, нужно изучить нижние. И когда это произошло, я обнаружил море шедевров. Я подумал: если это интересно мне, то это, наверное, должно быть интересно и другим людям.

— А как вы впервые столкнулись с лужковской архитектурой? Какое впечатление она тогда произвела?

— Сразу же после того, как переехал в Москву в 2011 году: ее здесь все-таки довольно много. Современные дома вызывали у меня негативные эмоции по тем же самым причинам, по которым у всех остальных: непонимание языка и ностальгия по утраченному городу. Я сразу же начал заниматься историей Москвы и прекрасно знал, какие порой любопытные здания стояли на этих местах и как однородно выглядела городская среда раньше. Мы же априори считаем исторический облик более ценным, и это правильно. Но если с исторической средой что-то случилось, то это надо принять как факт. Сделать выводы, постараться таких ошибок больше не допускать. А то, что уже построено, надо консервировать. Я выступаю за максимальную консервацию города, включая то, что построено год назад. Тогда я этого не понимал. Думал, лучше бы Москва была такой, какой она была 100 лет назад, чем такой, какая она сегодня. Так что я поменял свое отношение и к лужковской архитектуре, и к архитектуре последних 25–30 лет вообще. Я ставлю границу на 1985 году, когда началась перестройка.


Посмотрите на Питер: там каждый дом — это архитектура, что ли? Нет, это просто добротные доходники стоят, никакой архитектуры там нет


— Ну да, тогда началось движение к постмодернистской архитектуре. критик чарльз дженкс даже называл Белый дом лучшим постмодернистским зданием Москвы.

— Да, я, правда, со словами про Белый дом по всем параметрам не согласен, но тем не менее. Что-то уже было: мемориальный музей Ленина в Горках работы Леонида Павлова, был Дворец пионеров Перовского района, были бумажники, которые еще с восьмидесятых начали делать совершенно постмодернистские проекты. До 1985 года этот поток сдерживался геронтологической структурой Моспроекта, где сидели старые руководители, которые выросли на модернизме или сталинской архитектуре и не были готовы менять свой почерк. А после 1985-го всех отпустило, появились коммерческие заказы, все стало меняться.

Со здания Московского международного банка (сейчас — «Юникредит») началась история новой Остоженки — московской «золотой мили»

Не могу сказать, что мне лично нравится эстетически все, что происходит в современной архитектуре. Но я с уважением и интересом отношусь к усилиям, мыслям и идеям этих архитекторов. Это я и пытаюсь донести. Я говорю: не нравится — пожалуйста. Мне, может быть, барочная живопись не нравится, но я же не говорю, что барочная живопись — это отстой. Барочная живопись — это важный феномен, в нем есть свои шедевры, свои выдающиеся имена. И так далее. Так почему же вы говорите, что современная архитектура — отстой? Не понимаете — так и скажите: «Я не понимаю». Скажите: «Это выдающееся произведение, которое я пока не в состоянии понять».

— Почему вам вообще захотелось изучать современную архитектуру Москвы и рассказывать о ней?

— Моим триггером стала необходимость сделать лекции по истории московской архитектуры для нашего проекта «Школа гида». До того момента (а это случилось год-полтора назад) я говорил в основном об архитектуре 1900–1930-х годов. А тут волей-неволей пришлось подготовить программу о том, что с архитектурой происходило дальше. Потому что студентам «Школы гида» нужно было представлять себе весь спектр московской архитектуры: что происходило при Сталине, при Брежневе, в постсоветский период. И я засел за книжки, за статьи, за материалы, стал все внимательно разбирать и понял, что в современной архитектуре происходит много интересного, начал в это влюбляться.

Я никогда не понимал, почему люди считают, что архитектура в какой-то момент должна испортиться. Мечтаю сделать подборку самой острой архитектурной критики XVIII века, XIX века, начала XX века и так далее. Потому что во все времена, не считая Ренессанса, люди считали, что архитектура заканчивается прямо при них.

Одна из тех вещей, которые я стараюсь в людях воспитать при помощи своих лекций и экскурсий, — это историческое мышление. Когда ты мыслишь не так, как будто бы живешь в 2018 году, а так, как будто бы жил последние 6 тысяч лет. Ты можешь ощутить свою сопричастность к мышлению интеллектуалов любой эпохи. Если у тебя есть историческое мышление, ты перестаешь думать, что архитектура закончилась, потому что знаешь, что люди так думали всегда. Значит, что-то с этой идеей не так, если архитектура все никак не заканчивается. Я очень люблю на лекциях показывать людям цитаты архитектурных критиков 1904–1905 годов, где архитекторы говорят: «Модерн — это пошлый стиль, кастрированный от традиции, загнивание архитектуры». А в итоге сегодня мы модерн обожаем.

Современная московская архитектура находится на том же самом уровне, что и в 60-е, 30-е, и 20-е. У нас по-прежнему примерно столько же выдающихся имен, столько же выдающихся произведений, сколько и в любое другое время в нашей стране. Я не считаю, что был великий авангард, а после него мы скатились. Сейчас есть свои Гинзбурги, свои Мельниковы, свои Веснины. У нас есть свои дома Наркомфина и дома Мельникова — просто они еще не оценены по достоинству. Нужно время.

Жилой дом Алексея Бавыкина в Брюсовом переулке с каменными деревьями на фасаде был построен в 2007-м году и сильно не нравился мэру Лужкову

— Переоценка современной московской архитектуры началась в 2013 году с выходом книг Григория Ревзина и Дарьи Парамоновой об архитектуре последних 20 лет. Изменилось ли отношение к ней за эти пять лет?

— Не изменилось. Профессиональное сообщество, которое говорит о современной архитектуре, небольшое, оно и так для себя все поняло, оно говорит на одном языке. Москвичи, интересующиеся архитектурой в широком смысле, как не принимали эту архитектуру пять лет назад, так и не принимает ее сейчас. Не говоря уже о людях в целом. Если что-то это и может изменить — это ход времени. Нам уже проще смотреть на 80-е и 90-е. Появляются целые фестивали, посвященные им. От интереса к культуре 90-х в музыке, искусстве и кино мы со временем придем к интересу к 90-м в архитектуре.

Недавно я читал лекцию на фестивале 90-х на ВДНХ как раз про архитектуру тех лет. У Монеточки есть песня про 90-е. У нынешнего поколения молодых нет психологической травмы от этого времени, которая была у тех, кто его застал. Почему? Потому что эти здания ассоциируются с временами, когда было тяжело. А тем, у кого такой травмы нет, гораздо проще: им что 90-е, что 1890-е — интересно все.

— Ну то есть через любовь к Монеточке можно прийти к любви к церетелевскому Петру?

— В какой-то степени да. Необязательно к Петру, но, может быть, к чему-то другому вокруг него.

— Что вы думаете о новоделах? Полюбить позднего Меерсона (автора микрорайона «Лебедь» и «дома на ножках» на Беговой. — Прим. ред.) или работы бюро «Остоженка» просто, а как относиться к храму Христа Спасителя или Воскресенским воротам, которые построили в 90-е, но все их принимают за настоящую старину?

Далеко не все, что строится, является архитектурой: большая часть этого — просто квадратные метры, которые выполняют определенную функцию: жилую, торговую и так далее. Архитектура возникает, когда появляется коммуникация. Если архитектору говорят: «Слушай, надо построить 20 тысяч квадратных метров так, чтобы это было визуально похоже на старый Военторг», то никакой архитектуры здесь нет. То же самое, когда архитектору говорят: «Построй торговый центр на 40 тысяч квадратных метров, чтобы снаружи выглядело ничего и рекламу можно было повесить». Я к этому совершенно спокойно отношусь, но такие вещи в своей работе не разбираю. Обычное строительство будет всегда, это неизбежно.

Посмотрите на Питер: там каждый дом — это архитектура, что ли? Нет, это просто добротные доходники стоят, никакой архитектуры там нет. Если ты на фасад налепил рустовочку, а вокруг окон — наличники, это не архитектура. Но тогда к строительству относились довольно жестко: нужно было соблюдать единую фасадную линию. А теперь к строительству относятся безалаберно: потому что не работает законодательство, потому что культура строительства упала. Поэтому появляется множество недостаточно хорошо построенных домов, и город превращается в неприятную, некрасивую среду. Но это не архитектурная проблема, а градостроительная.

Я против воссоздания любых зданий, я за консервацию. Это мнение, разделенное мировым сообществом и закрепленное Венецианской хартией, в которой говорится, что реставрация должна быть консервацией, а не новым строительством. Но это, к сожалению, не российская история. У нас под реставрацией подразумевается в основном именно воссоздание.


Я очень люблю на лекциях показывать людям цитаты архитектурных критиков 1904–1905 годов, где архитекторы говорят: «Модерн — это кастрированный от традиции, пошлый стиль, загнивание архитектуры». А в итоге сегодня мы модерн обожаем


— Но тот же храм Христа Спасителя за 20 лет оброс дополнительными смыслами: и в связи с тем, что строился во времена президентских амбиций Лужкова, и из-за Pussy Riot. Это делает его памятником, который тоже надо консервировать?

— Да. Удивительно: буквальное повторение старой архитектуры тоже может отразить время. Когда появляется политическая воля, а не просто заказ на создание здания, оно начинает обрастать историей. В случае с храмом воля была. Помимо Pussy Riot, есть история со сложным ореолом, возникшим вокруг этого здания, которое вызывает недоумение и смех у большинства адекватных москвичей. Все эти автомойки, галереи и бюсты патриархов. Это уже факт истории, и его интересно сохранить. История должна сохраняться — не важно, плохая она или хорошая. Вопрос состоит только в том, когда консервировать. Можно было законсервировать это место в 1995-м, когда на этом месте еще был бассейн «Москва». А можно законсервировать сейчас.

Архитектор Андрей Меерсон прославился бруталистскими постройками: жилым комплексом «Лебедь» и доме на ножках на Беговой. В 90-е он, как и многие советские архитекторы-модернисты, ударился в игривую неоклассику

С другой стороны, там можно сделать палимпсест. Есть такая замечательная карикатура 90-х годов, которую я все время показываю на экскурсиях: в центральной части изображен Дворец советов, с одной стороны которого два купола, с другой — половинка бассейна, а на вершине вместо Ленина фигура ныряльщика. Если бы это можно было построить именно так, сохранив и элементы бассейна, и фундамент Дворца советов (он где-то снизу все еще есть) и возведя частично храм — было бы идеально. Но мы не способны на такое пойти. Это большая боль.

Мой любимый палимпсест до 2014 года стоял в Александровском саду. Там в 1914 году поставили обелиск в честь 300-летия дома Романовых. После революции с него сшибли герб, а имена царей и императоров заменили именами философов-коммунистов: Томаса Мора, Кампанеллы, Фурье и всех остальных. В 2013-м обелиск снесли целиком, чтобы построить заново как бы в первозданном виде — но в плохом качестве и с дешевыми шрифтами.

— Если говорить о сносах: откуда у людей появляются желание снести что-нибудь? Памятник Петру, торговый центр «Европейский», что-то еще.

— Девальвация архитектуры в головах у людей происходит, поскольку они воспитаны на сносах, которые продолжались без особой причины весь XX век. Нет такого отношения к наследию, которое есть у большинства европейцев. У нас вместо этого — травма советской эпохи: мы снесем церковь и на руинах дворца мракобесия построим новый мир. Мы до сих пор живем в этой парадигме. Понятно, что много людей против сносов, но наше «против» не то же самое, что европейское «против». И дело не только в гражданской активности, но и в отсутствии уважительного отношения к окружающей среде — не важно, исторической или современной.

— Какие современные здания в перспективе могли бы стать памятниками?

— Я считаю, что у нас были и есть яркие постмодернисты. Они создают дома с большим количеством смыслов, броские, порой китчевые. Как, например, Ткаченко с Дубровским. Я очень люблю и «Патриарх», и дом-яйцо. Мне очень нравится оформление музея Маяковского, которое делал Андрей Боков. Мне очень нравится то, что делает Михаил Филиппов. У меня в фейсбуке был большой срач как раз по поводу его «Итальянского квартала». Здесь я должен сказать спасибо архитектурному критику Григорию Ревзину, потому что он написал о Филиппове книгу. И для меня в ней архитектор очень раскрылся, я понял, что он интересный художник и интеллектуал. Ну и вообще работы бумажников — это одно из лучших, что случилось с Москвой за последние 30 лет, это и Белов с его Помпейским домом, и Бавыкин с его прекрасным домом в Брюсовом переулке. Конечно же, мне нравится средовой подход Скокана. Остоженка — сложный, противоречивый, не вполне получившийся, но интересный проект. Скокановские вещи на Остоженке — тонкие, гуманные, в этом их сила.

Айрат Багаутдинов называет «Патриарх» одним из своих любимых домов в Москве

— Я недавно думал про Манежную и понял, что, несмотря на то что она очень некрасивая внешне, площадь в принципе работает правильно: там есть чем заняться.

— С точки зрения градостроительства проблема в том, что никакой площади там уже нет: есть крыша торгового центра, есть Александровский сад, ну и все. Тверская в этой части отчужденная, потому что в этом месте можно идти только по одной ее стороне, с другой — дорога, парковка, ничего нет. Произошел разрыв связей: теперь, находясь на Тверской в районе Геологического музея, вы не увидите Александровский сад и Кремль и наоборот. Это неправильно. Площадь должна быть площадью.

Жолтовский (один из главных архитекторов сталинской Москвы. — Прим. ред.) же неслучайно выводил на нее фасад дома на Моховой, 13, а Щусев — гигантский портик гостиницы «Москва». Они продолжали тему ампирной площади, которая там была еще по плану Осипа Бове. Понятно, для чего там нужны точки притяжения, но зачем нужно было строить торговый центр? Надо было просто площадь из плацдарма сделать что-то сомасштабной человеку, пешеходное. В чем месседж? В чем высказывание художника? Зайчики и фонтаны — это не архитектура, это декораторство. Была пустота, надо поставить какие-то штучки, искусства я тут не вижу.

— Насколько на московскую архитектуру влияет политика?

— Это вопрос, на который я для себя до конца не ответил. Мне кажется, что прямой связи нет. Не было же такого, что в 90-е при Лужкове был сплошной историзм, а при Собянине начался сплошной интернациональный стиль. И тогда и тогда были такие люди, как Скокан, который для решения задач выбирал архитектуру нейтрального модернизма, как в том же здании Московского международного банка. Это было очень в русле европейской традиции того времени. Параллельно возникали такие люди, как Меерсон, которые добротно делали историческую стилизацию. Параллельно возникали гуманные вещи вроде фабрики «Большевик» Джона Макаслана. Сейчас разве что меньше крикливых зданий. Хотя в «Сколково» есть совершенно постмодернистское здание Matrex Бориса Бернаскони.


Обычное строительство будет всегда, это неизбежно. Посмотрите на Питер: там каждый дом — это архитектура, что ли? Нет, это просто добротные доходники стоят, никакой архитектуры там нет


— Сколько должно пройти времени, чтобы мы начали ценить эту архитектуру? Советский модернизм, несмотря на спонтанно возникшую моду на него, толком до сих пор не полюбили, хотя времени прошло довольно много.

— Модернизм не любят как раз из-за 90-х. Его же воспевали в 60–70-е, а только потом люди 80–90-х сказали: «Господи, какие ужасные коробки». Современную московскую архитектуру не любят тоже в основном люди 90-х, потому что для них она не связана с уничтожением модернизма. Если бы уничтожали модернизм, может быть, все было бы нормально. Нелюбовь к современной архитектуре связана с уничтожением в центре Москвы того, что принято любить: эклектики, модерна, авангарда. Если бы современная архитектура возникала только на периферии города, с ней все было бы нормально.

Во всем мире люди с большим интересом сохраняют ар-деко, архитектуру 30–40-х годов, чистый модернизм: в Америке есть город Коламбус, куда люди специально приезжают посмотреть на очень хорошую модернистскую и постмодернистскую архитектуру 60–70-х годов. В прошлом году об этом даже вышел художественный фильм «Коламбус».

Но в России травма 90–2000-х наступила сразу на все: на сталинскую архитектуру, потому что она отождествлялась с тоталитаризмом, и на модернистскую — за уныние, единообразие и воспоминания о застое, и на лужковскую архитектуру — из-за голодных 90-х. Получается, что люди целых двух поколений — нашего и поколения наших родителей — не смогли полюбить ничего старше авангарда. Хотя и авангард тоже не подходит, слишком абстрактный и сложный для понимания. А что дальше остается? Модерн. Поэтому в России сложилась удивительная ситуация: мы не ушли в своих архитектурных привязанностях никуда дальше модерна и эклектики. С этим надо бороться.