Традиционная российская система образования часто подвергается критике. Но у тех, кто живет в больших городах, есть возможность пойти в одну из школ с собственной системой обучения — где можно общаться с учителем на «ты», танцевать на уроках или глубже изучать религиозные предметы. К очередному выпускному одиннадцатиклассников по всей стране The Village поговорил с девушками, которые окончили необычные школы — Монтессори, православную и вальдорфскую, — об особенностях их воспитания и обучения и том, как это помогло в жизни после окончания школы.

Фотографии

Виктор Юльев

Фото- и видеосъемка

Кирилл Войнов

Первые пять классов я училась в общеобразовательной школе возле дома. Были конфликты с одноклассниками, ухудшилась успеваемость, и вообще появилось ощущение, что хочется перемен. Мы с родителями решили сменить учебное заведение, и тут подключился мой крестный — он очень важный для меня человек, а еще он священник. Но он никогда не навязывал веру ни мне, ни моим родителям. Просто, когда узнал, что мы подыскиваем другую школу, предложил помочь перевести меня в ту, где учились его дети — в Свято-Владимирскую православную. Мы договорились, что никто не будет настаивать на моем дальнейшем пребывании там. Мне дали месяц на раздумья: я могла спокойно уйти, если мне что-то не понравится.

Но я осталась — в новой школе было все, чего мне не хватало. В первые дни со мной перезнакомились все одноклассники — удивила общая доброжелательность, очень человеческий подход. Там оказалось очень уютно, класс в десять человек считался большим, нас всего в школе было не больше 100. Мне нравилась обстановка: увитый виноградом дворик, маленькие здания — младшая и старшая школы поделены на два малюсеньких корпуса в самом центре Москвы на «Китай-городе».

Любовь, 23 года


Свято-Владимирская православная школа, Москва

Как устроена школа

В школе было четверо священников: трое вели уроки и один считался духовником. По понедельникам с утра был общий молебен — собрание в школе за 20 минут до начала занятий. До и после каждого урока читали молитвы — в классе назначали дежурных на каждый день, которые их зачитывали. Еще мы молились перед обедом и после, все вместе.

В старших классах были уроки, посвященные религии, после которых я стала ходить в церковь намного чаще, получать от этого радость. Предмет назывался «основы православной культуры» (ОПК). В средней школе мы просто изучали историю религии: чем отличается мусульманство, другие христианские направления от православия. А с девятого по 11-й класс это были беседы о жизни, о том, как ее строить в соответствии с верой и православием. У меня очень откликались эти занятия, так как их вел прекрасный священник Алексей Уминский. Можно было задать любой вопрос, и он на него отвечал, даже если вопрос был житейским. Помню, как было хорошо иметь возможность спросить что угодно — и не было плохого вопроса. Создавалось ощущение, что ты беседуешь не с учителем, а с очень мудрым человеком, таким сенсеем. Я навсегда запомнила его ответ на вопрос «Как прощать людей?» — он сказал, что нельзя дать человеку то, чего он не просит.

До девятого класса униформа заключалась в том, что девочкам обязательно было носить юбки ниже колена либо по колено и кофты без вырезов с закрытыми плечами. А потом ввели форменную клетчатую юбку. Верх можно было носить любой — главное, чтобы белого цвета и в рамках приличий. Меня, правда, два раза отправляли домой переодеваться. Однажды я пришла в майке с вырезом, открывающим плечи, хоть и натянула ее так, чтобы их прикрыть. Ко мне подошла учительница, одернула, посмотрела на мои голые плечи и не пустила на уроки.


Учителя иногда закрывали глаза на то, что парочки могли обниматься в коридорах, до случая, когда на это нажаловались другие дети


Косметикой можно было пользоваться в меру — тональник, немного туши. В школе не очень одобряли перекрашивание волос в яркие цвета — рыжий, красный, из брюнета в блондина. Особенно не любили, когда парни с волосами экспериментировали. Просили родителей, чтобы не было резких перемен. Классе в седьмом один мальчик отращивал волосы — в конце концов учителя настояли, чтобы он подстригся. Сама я менять цвет волос никогда не хотела, так что это правило меня не затронуло.

У нас не было линеек, но мы собирались всей школой, чтобы отмечать православные праздники. Есть 12 главных православных праздников — они называются двунадесятые: например, Рождество, Рождество Богородицы, Троица, Сретение — все с ходу не перечислить. В эти дни мы ходили в храм, ели и после иногда устраивали агапу — собрание, получившее название от древнегреческого слова «любовь». Каждый мог заранее написать на бумажке вопрос, передать его и после того, как все поели, наш любимый священник Алексей Уминский отвечал. Самый популярный вопрос у младших классов был «Можно ли смотреть „Гарри Поттера“?», он звучал просто на каждой встрече. Очень смешной был вопрос — конечно, можно, почему нет? Очень добрая сказка. Хотя тут есть разногласия, люди из строгих православных семей считают, что не стоит, потому что там про магию.

Обычные подростки

Учились не только дети из верующих семей. Сейчас в школе большинство учеников из семей, которые ходят в церковь только по праздникам. Мы были самыми обычными подростками. В девятом классе у многих появились отношения — парни, девушки. Как я к этому относилась? Хорошо, конечно. У меня тоже был молодой человек, он учился в этой школе. Некоторые пары, образовавшиеся в школе, поженились после выпуска. Учителя иногда закрывали глаза на то, что парочки могли обниматься в коридорах, до случая, когда на это нажаловались другие дети — пятиклассники увидели, как кто-то целовался, и рассказали родителям, которые резко отреагировали. После этого начали относиться строже к отношениям в школе, особенно директор.

Мы стояли особняком и от обычных школ, и от православных. Вручение аттестатов проходило в храме Христа Спасителя, одновременно с несколькими другими православными школами. Мы пришли все разряженные, в разноцветных платьях и костюмах — рядом с девушками из женской гимназии в одинаковых белых блузочках, синих юбках и платках в тон мы, конечно, выделялись. Один из священников, увидев наш класс, вообще не понял, кто мы такие и что тут делаем. Когда ему объяснили, что мы из Свято-Владимирской школы, он сказал что-то вроде «А, это эти». Так что у нас была самая нестрогая школа в этом смысле, самая мирская. Есть места, где это было бы тотально недопустимо. А у нас даже своя рок-группа была — сейчас эти ребята до сих пор классные музыканты, двое из них, кажется, с T-Fest выступают.

ЕГЭ я сдала средне, но это больше зависело от моего отношения к экзаменам, чем от школы. Мой самый высокий балл был 78, так что на бюджет я не поступила, но окончила школу дизайна НИУ ВШЭ в Москве и переехала в Петербург. Сейчас я работаю в дизайн-студии и преподаю в филиале школы дизайна НИУ ВШЭ.


Как учатся в Монтессори-школе

Моя мама — основатель и директор школы Монтессори. Так что я всю жизнь была в этой тусовке, пока в 15 не переехала в пансионат в Великобритании — разница оказалась радикальной. Христианская школа, подъем в шесть утра, походы в церковь на утренние псалмы, потом учеба, а после спорт — такая армейка.

Система Монтессори нацелена на то, чтобы помогать детям учиться на материалах вместо сухого запоминания цифр и правил. Материалы — это пособия для наглядного понимания того или иного механизма. Когда я училась, система Монтессори только появлялась в Питере, материалов еще не было, они создавались силами учителей и родителей буквально из всего, что было под рукой. Сейчас у детей в школах Монтессори есть все необходимое — такие же материалы, как в зарубежных школах.

У меня были сложные отношения с материалами, потому что я хорошо усваиваю информацию, которую слышу и читаю, мне не обязательно сделать что-то руками, чтобы понять, как это работает, достаточно было представить. Но я знаю, что не у всех так. Материал, который мне запомнился больше всех, — на деление. Есть деревянная дощечка, фишки и много бусин, которые нужно распределять по фишкам. Например, чтобы 40 разделить на пять, я брала пять фишек и 40 бусин, распределяла их поровну по фишкам и видела перед собой ответ — у каждой фишки оказывалось по восемь бусин. Так можно было наглядно понять механизм деления.

То, что воспроизводила моя мама, мне кажется, было очень экспериментальным, свободным интерпретированием системы. Пока я училась, у нас каждый год было по-разному. В шестом классе ввели систему, по которой мы пять недель учились по пяти основным предметам, а потом на неделю погружались только в один предмет — например, в историю. Это было потрясающе, мы подробно разбирали исторические события, ездили по музеям. Потом еще пять недель основных предметов, а после — неделя биологии, нас отправляли откапывать какие-то корешки, собирать листики.

Алина, 22 года


Санкт-Петербургская Монтессори-школа Михайловой


По физике у нас были эксперименты. Мы даже сами делали приборы, чтобы понимать оптику


У нас никогда не было оценок за уроки. Оценки за экзамены были, в конце и в середине года, и то не всегда, они появились лет с 12. Основное отличие заключалось в том, что большая часть дня была посвящена свободной работе — это когда в классе по краям стоят столы и дети сидят где хотят и занимаются чем хотят. У нас было три урока в день и четыре часа свободной работы. По идее, нужно было заниматься тем, чем тебе надо, но все занимались чем хотели. Но только из учебы — нельзя было сидеть и просто играть в компьютер.

Нам не говорили учиться строго по программе. Были интересные штуки вне программы, которыми мы могли заниматься. Например, когда мне было лет десять, появилась экспериментальная лаборатория — уголок, где мы в игровой форме проводили эксперименты, исследования, писали книгу исследований. У нас была карта уровней, за каждый пройденный уровень награждали медалькой — я добралась до последнего, сама сделала проект по плавлению олова.

Лет в восемь мы с подружками сделали исследование о жизни океана — с картинками на огромных ватманах, вырезанными изображениями кораллов и разных видов рыб. Я не помню, почему мы это делали, у нас не было такого задания, просто срабатывало детское любопытство, все было интересно.

У нас был живой уголок с мадагаскарскими тараканами, тарантулом, зайцем, хомяками. Дети, которым были интересны животные, приходили с ними играть, наблюдать за их жизнью, кормить. Мы ходили в походы, брали с собой компас, меняли угол тени от дерева, я, правда, уже не помню зачем. Было городское ориентирование, поездки в Эрмитаж. Три раза мы съездили во Францию, показывали спектакли на французском. Веселья было настолько много, что кажется, будто в школе вообще никогда не было скучно.

Уроки были очень разные. По физике у нас были эксперименты. Мы даже сами делали приборы, чтобы понимать оптику. Мы не всегда учились как-то по-особенному. Математика к седьмому-восьмому классу проходила вполне конвенционально — есть учитель, доска, класс людей, вы сидите и учитесь. А как еще выучить алгебру?


Мы называли учителей на «ты», мы с ними спорили — и это поощрялось 


У нас были не классы, а ступени: с первого по третий год, с четвертого по шестой, с седьмого по девятый и с десятого по 11-й. Суть деления вместо классов на ступени в том, что вся ступень находится в одной рабочей зоне — старшие помогают младшим, а младшие у них учатся. Соответственно, при переходе на следующую ступень старшие становятся младшими. Но когда училась я, мы всегда были старшими, потому что мы были первым набором школы.

Мы могли передвигать парты, как нам удобно, иногда сдвигали их в один большой стол, иногда расставляли их, как в обычных школах. Во время самостоятельной работы я любила поставить парту лицом к стене, чтобы никто не отвлекал — сидишь и работаешь один. Я сейчас скучаю по тем временам.

Самое важное, чему меня научила школа, — не бояться взрослых, уважать людей не просто потому, что они родились на несколько оборотов Земли вокруг Солнца раньше, чем ты. Нам в школе говорили, что наше мнение важно, что, если кто-то старше, еще не значит, что его точка зрения правильная. Мы называли учителей на «ты», мы с ними спорили — и это поощрялось. Нам говорили, что надо всегда думать, спрашивать, что думают другие, что любого человека нужно уважать, не важно, старше он или младше, но, если человек взрослее, это еще не значит, что он прав и что его нужно слушать.

После девятого класса Монтессори я уехала в Англию, доучилась там в школе и поступила в Эдинбургский университет в Шотландии. Там изучала французский язык и международный бизнес, год по обмену пробыла в Париже. Сейчас я живу недалеко от Лондона, работаю налоговым консультантом и аудитором в одной из компаний «большой четверки», занимаюсь международным налогообложением физических лиц.


Вспоминая годы в обычной школе, я иногда думаю, что была в военном лагере. У нас были собственные шкафчики, постоянные построения, физкультура только в определенной форме, постоянные нормативы. Мне кажется, если бы я училась в обычной школе, я бы ни за что не вышла на сцену. А в вальдорфской распробовала, как это круто — участвовать в концертах, театральных постановках.

Я училась в вальдорфской школе «Путь зерна» с пятого по 11-й класс. Вальдорфская педагогика появилась в XX веке в Германии. Она основывается на самопознании, духовном развитии детей. В Москве таких школ больше десяти, а в мире несколько тысяч. Большинство дисциплин такие же, как в любой другой школе, но была и пара необычных — эвритмия и рисование форм. Эвритмия учит через тело выражать ритмы и формы музыки, стихов, слов. Прочувствовать их и выразить движениями рук и ног. И каждое слово, каждую фразу в стихах мы пытались показать, пропустить глубже в себя. Эвритмия развивает координацию, ощущение себя впространстве и определенные взаимодействия с другими людьми — многие формы мы делали все вместе. Я для себя это понимаю так: если я читаю стихи, то чувствую ритмику стиха, не просто ямб или хорей, а определенный поток, и каждое слово несет в себе не только смысл — с помощью звуков его можно почувствовать телом.

На рисовании форм мы чертили разные переплетения линий, узлы типа кельтских. Важно было понять, как правильно нарисовать линию, чтобы она переплеталась, — это долгий мыслительный процесс, особенно для ребенка. Мы разрезали яблоко и рассматривали каждую его мельчайшую часть, цвета, смотрели на просвет тонкую дольку. Пытались осознать предметы перед нами. Наш мозг сегодня очень разленился — любим сесть у телевизора и просто слушать новости, при этом сами создавать не можем — нам кажется, что это сложно. А рисование форм и эвритмия — про возможность преодолеть это, понять, как создан предмет, чтобы потом снова создать его на листе бумаги или телом.

Анастасия, 25 лет


Вальдорфская школа «Путь зерна», Москва

Система школы основывалась на погружении. Первый урок назывался главным и длился полтора часа. Раз в несколько недель предмет, который мы изучали на главном уроке, менялся. Допустим, в течение трех недель на главных уроках мы изучали физику, выполняли домашнее задание только по ней. Дисциплины, которые требовали большего погружения — историю, географию, химию, — мы изучали такими блоками. Потом было намного проще вспоминать пройденный материал. Все остальные уроки были по 45 минут, как в обычной школе.

В последней четверти было время практики — мы выбирали проект, например по музыке, углублялись в него и в конце делали презентацию. Каждый мог выбрать тему, близкую именно ему. Интересно, что на протяжении всей учебы у нас было рисование, музыка — пение и флейта. Все играли на блок-флейтах.


Если ребенок хорошо рисует, его отправляют на практику на производство, где можно посмотреть, как рисуют работники


В России еще упрощенная система — в вальдорфских школах в Германии, например, дети могут выбрать практически любой симфонический инструмент. Там вообще немного по-другому — например, если ребенок хорошо рисует, его отправляют на практику на производство, где можно посмотреть, как рисуют работники. Или может быть практика в оркестре — дети играют вместе с профессионалами и гастролируют по Германии.

Я ездила в Германию по обмену несколько раз — на пару недель и на месяц, чтобы пройти практику и поучиться. Вообще, если ты учишься в вальдорфской школе, ты можешь написать в любую школу и предложить обменяться, особенно с теми, кто учит русский язык — а таких немало. И они с удовольствием примут гостя, потом точно так же кто-то может поехать в гости в Россию.

У нас были свои линейки — они проходили как концерты, на которые собиралась вся школа, в конце четверти каждый класс показывал что-то по музыке или эвритмии, на что хватало фантазии. В начале и по окончании учебного года тоже всегда были праздники, вся школа собиралась, но это не была обычная линейка. У нас все проходило прикольно и интересно, часто даже учителя ставили тематические спектакли, в которых сами играли — иногда с родителями. Были и вальдорфские праздники — например, праздник «Вера, Надежда, Любовь». Он никак не был связан с религией — каждый класс готовил младшему классу подарок своими руками.

Оценки появились только в восьмом или девятом классе. До этого кто-то из учителей мог поставить оценку, но только на контрольных. В остальное время нам просто говорили, как мы справляемся — хорошо, отлично, не очень. Всегда были работы над ошибками. Если ты получил двойку, ты не «не такой» — у нас не было двоечников, над которыми бы смеялись одноклассники, а учителя бы считали глупым бездельником. Все задания, с которыми мы не справлялись, прорабатывались вплоть до полного понимания материала каждым учеником.

К любому учителю можно было прийти за советом, попросить о помощи. У нас была учительница по физике, такая, немного хулиганка, хотя ей было уже за 50 на тот момент. Она учила нас не только законам физики, иногда рассказывала разные лайфхаки о жизни. Учила нас, как надо смотреть на парней — «в угол, на пол, на предмет». Рассказывала истории из своей жизни, всегда была честной и настоящей с нами. Она все относила к богу, к вере — говорила, что, когда приходишь к себе и успокаиваешься, вспоминаешь, что есть любовь, и это помогает принимать решения.


 Учу технике интуитивного рисования и работаю с внутренними блоками и зажимами людей через рисунок


К ЕГЭ мы готовились все второе полугодие 11-го класса. У нас убрали почти все уроки. Было много факультативов по предметам, которые мы выбрали, и каждый ходил туда, куда ему нужно. Я ходила на немецкий, кто-то в это же время ходил на обществознание. Я не помню, сколько у меня было баллов на ЕГЭ, но точно сдала все без троек, даже поступила на бюджет на факультет дизайна, но в итоге выбрала другой, частный вуз. ЕГЭ все у нас сдали хорошо, ни у кого не было оценок ниже четверки. Даже те предметы, которые мы сдавали на всякий случай, для галочки, — все равно на четыре и пять. Все поступили в университеты, но сейчас никто из бывших одноклассников не работает по первой специальности. Так вышло, что все продолжили искать себя: меняли университеты, переводились с одного факультета на другой, получали второе высшее.

Я сейчас девять месяцев в году живу на Шри-Ланке, приезжаю в Москву только на лето. Работаю художником, арт-терапевтом, учу технике интуитивного рисования и работаю с внутренними блоками и зажимами людей через рисунок. И веду йогу, в основном для серферов. Я часто встречала в путешествиях людей, схожих по восприятию мира со мной, и потом в ходе диалога выяснялось, что они тоже окончили вальдорфскую школу. Кто-то будет концентрировать внимание на семечках и углах, а у нас более упрощенное видение, несмотря на то что мы замечаем красоту в мелочах.

Когда вижу то, что мне нравится, я стараюсь это прочувствовать. Я замечаю, как переплетаются пальмы в причудливые формы, как океан шумит, шуршит по камням, произнося какие-то звуки, — но когда я делюсь этим с друзьями, то большинство не понимает, отчего я так радуюсь. А с моим молодым человеком получился синхрон — нас вдохновляет одно и то же.

Верю, что в каждом человеке есть свет, что его можно уважать, понять. Даже если он совершил что-то плохое — если войти в глубину, то ты найдешь ответ, почему он это сделал. Мальчик не будет тебя обижать, если его когда-то не обижала мама или другая девочка. А если ты понимаешь, почему он тебя обижает, ты не будешь обижаться на него, потому что ты можешь его только пожалеть. Потому что есть любовь. Это самое главное.


Фотографии: 1, 2, 3 – Виктор Юльев, 4, 5, 6 — Кирилл Войнов