26 июня в пространстве «Севкабель Порт» откроется клуб «Морзе» — музыкальная площадка вместимостью до трех тысяч человек, которая станет одной из самых важных в городе. Это уже очевидно по расписанной до середины ноября афише: Primal Scream и Foals, Plaid и U.N.K.L.E., Петр Мамонов и Льюис Капальди. В преддверии открытия «Морзе» мы поговорили с одним из создателей клуба и основателем компании «Светлая музыка» Ильей Бортнюком о репертуарной политике, вписках, сотрудничестве с Олегом Тиньковым, институте репутации и неминуемом (или нет?) избрании Александра Беглова.

Интервью

Юлия Галкина

О клубе «Морзе»

— Почему вы выбрали именно «Севкабель Порт»?

— На самом деле, изначально мы вообще не рассматривали «Севкабель». Просто в какой-то момент нам предложили взглянуть на часть одного из цехов. Если честно, нам не понравилось. Но потом мы увидели, что пространство активно развивается, и пересмотрели свою точку зрения. В итоге договорились. Сейчас я понимаю, что это было очень хорошее решение, потому что здесь есть синергия: в «Севкабеле» проходит много событий, фестивалей. Некоторые из фестивалей — в том числе Stereoleto — будут использовать «Морзе» как одну из площадок.

История с «Севкабелем» развивалась в три этапа. Сначала мы взяли пространство примерно в 600 квадратных метров: думали, будет клуб человек на 400–500. Потом поняли, что не уместимся, надо еще… В итоге сейчас у нас на первом этаже площадь около полутора тысяч метров плюс на втором этаже примерно тысяча метров. Это будет большой клуб вместимостью до трех тысяч человек.

— Вы сначала откроете первый этаж клуба, а потом второй?

— Мы сразу открываем оба этажа. Просто в будущем наверху предполагается также ресторан с отдельным входом, который будет соединен со вторым этажом концертного зала. У нас уже есть четкая концепция этого ресторана. На мой взгляд и на взгляд профессионалов, которым я ее озвучивал, это будет очень перспективная интересная история.

— А конкретнее?

— Не могу сказать, это ноу-хау. Кто-нибудь украдет идею и потом обвинит нас в воровстве. У меня просто были такие случаи: рассказал что-то в интервью, а потом идею украли. Могу сказать лишь, что мы возьмем опытного управляющего, который наймет хороших шефов. Возможно, откроемся осенью.

— Сразу после открытия «Морзе» в клубе будут какие-то опции по выпивке и закускам?

— Да, будут работать бары. Кроме того, во время «Стереолета» мы откроем красивую зеленую веранду нашего партнера Barley Bro, она проработает до начала сентября. Там будут играть ди-джеи, возможно, организуем небольшие акустические концерты.

— В «Севкабеле» уже есть один клуб — «КПД». Как вы планируете сосуществовать?

— Никак. У нас нет ни малейшей конкуренции. У них все помещение, где проводятся концерты, метров 200, а в «Морзе» только одна сцена 12 на девять метров.

— Я читала в вашем недавнем интервью, что «Морзе» — ответ на московский клуб «16 тонн», это так?

— Нет, просто с этого все началось. Лет 15 назад у меня у меня были мысли открыть собственный клуб. Тогда нужных площадок не существовало, я делал концерты в Манеже Кадетского корпуса, потому что только там была вместимость 2–2,5 тысячи человек. Но потом, когда появились клубы вроде «Космонавта» и «Зала ожидания», желание делать большую площадку отпало. При этом идея клуба на 300–400 человек присутствовала всегда.

«16 тонн» был для меня образцом: там, с одной стороны, может выступать «Чиж и компания», а с другой — группа Plaid или певица Fishbach — моднейший французский электропоп. Есть и возможность для экспериментов, и коммерческое обоснование. Года три назад мы сидели с Пашей Камакиным (арт-директор клуба „16 тонн“. — Прим. ред.), и он предложил: «Давай откроем в Питере „16 тонн“». Давай. Мы даже стали вести переговоры, но все как-то сошло на нет.

А я такой человек: если чем-то загораюсь, то иду до конца. Решил: ладно, не будет «16 тонн» — будет другой клуб. Стал искать помещение, инвесторов. Событие, которое убедило меня в правильности решения, — закрытие «Эрарта-сцены», единственного потенциального конкурента. Я тут же позвонил Денису Рубину (программный директор „Эрарта-сцены“. — Прим. ред.) и сказал: «Я собираюсь делать площадку, не хочешь вместе со мной?» Он, конечно, с радостью согласился.

Ну и дальше возник «Севкабель», и мы стали думать бо́льшими размерами. Сейчас я убежден, что это правильно: например, на концерт Foals придет до трех тысяч человек, и при этом мы можем сделать концерт группы Markscheider Kunst, на который придут 400–500 человек. И там и там все будет хорошо.

— Но вы в том же интервью говорили, что не будете делать концерты меньше чем на 500–600 человек?

— Ну, наверное, нет.

— А как вы это собираетесь заранее просчитывать?

— Достаточно легко. Когда ты почти 20 лет занимаешься концертами, в общем можешь себе представить, сколько та или иная группа соберет.

— Ну а если провал? Группа должна была собрать, но нет.

— Ну и что. В зале будет чуть-чуть посвободнее.

— Группа Primal Scream на открытии клуба — это какая-то специальная история или просто так вышло, потому что они все равно едут на фестиваль «Дикая мята»?

— Мы планировали открыть клуб в конце июня, и тут Андрей Клюкин (генеральный продюсер „Дикой мяты“. — Прим. ред.) сказал, что Primal Scream хотят концерт в Питере. Мы подумали и согласились. Таким образом у нас появилась четкая дата открытия. Понятно, что не все еще будет работать. Но базовая история будет: сцена, звук, туалеты, бары, вид на залив.

— Помимо «Светлой музыки» и Happy New Ears (концертное агентство Дениса Рубина. — Прим. ред.), кто еще сможет проводить концерты в «Морзе»?

— Кто угодно. У нас будет определенный ценз, но скорее репертуарный. Мы будем смотреть, конечно, по промоутеру, чтобы это был более-менее надежный персонаж, сделавший хотя бы несколько хороших концертов. С другой стороны, если он везет достойного артиста, мы поможем. У нас появится хороший пиар-отдел, который будет заниматься промо концертов, и мы будем предлагать в том числе такую услугу тем промоутерам, у которых нет своих ресурсов. В отличие от других клубов, которые просто предлагают площадку в аренду, мы очень гибкие и готовы на любые варианты. Хотите аренду — берите в аренду. Хотите совместно с нами делать — давайте. Хотите нам продать артиста по нормальной цене — готовы рассмотреть. И так далее. Я все это испробовал в других клубах, хорошо понимаю, как все работает и что нужно промоутеру.

— Будут ли какие-то репертуарные ограничения? Я так понимаю, нет — совсем камерным концертам на 200 человек, и, видимо, нет — дикой попсе. А вот важны ли, например, политические взгляды артиста?

— Ну вот Чичерину я точно не приглашу, хотя она мне нравится как артистка. Просто из-за ее этих высказываний дебильнейших. Это даже скорее не политика — просто я считаю, что человек не должен говорить глупости. Я стараюсь абстрагироваться, но явные признаки шизофрении не поддерживаю.

— Какая-то четко сформулированная идеология у клуба будет?

— Ну, конечно, будет музыкальная идеология. Мы сидели и думали: кого мы точно не пустим? Ну, «Руки вверх». С другой стороны, «Дискотеку авария» я могу себе представить, потому что мне нравится эта группа. Наверное, Машу Распутину я не пустил бы, а вот например Розенбаума — пожалуйста.

—  в чем принципиальная разница между Машей Распутиной и Розенбаумом.

— А вот очень большая. Розенбаум — талантливейший артист. А Маша Распутина — шансон с нечеловеческим лицом в прямом и переносном смысле, я не понимаю такую музыку. Конечно, мы смотрим с точки зрения музыкальной составляющей и месседжа — зачем это вообще нужно. Есть примитивные артисты, которые рассчитаны исключительно на сиюминутное удовлетворение потребностей. А есть артисты, которые занимают важное место в музыкальном пространстве. В общем, это все вкусовщина, конечно, но я думаю, у меня неплохой вкус. И у Дениса Рубина неплохой вкус. И многие доверяют нашему вкусу.

— Будет ли какая-то ценовая политика? Когда выше или ниже той или иной планки билеты не стоят.

— Нет. Условно, акустический концерт Бьорк: я могу представить ситуацию, когда билеты стоят 15–20 тысяч и мы все продадим. Потому что я бы сам купил на такой концерт билет за 15 тысяч рублей. А нижняя граница — до нуля рублей, то есть, если будет возможность сделать бесплатный концерт (например, закрыв расходную часть каким-нибудь спонсором), мы будем так делать. Но нечасто.

— Политика «вписок нет» (отсылка к футболке с соответствующим слоганом. — Прим. ред.) будет актуальна в «Морзе»?

— На самом деле, это была шутка. Я, наверное, один из самых лояльных промоутеров в этом городе: очень редко отказываю в бесплатных билетах. Просто иногда спрос зашкаливает. Во время «Стереолета» звонит человек, которого я не видел лет 20 и не могу вспомнить, и просит билет. Мне это кажется странным. Он же не позвонит однокласснику-бизнесмену, которого 20 лет не видел, не скажет: «Я сейчас приду к тебе в магазин, дай мне бесплатно товаров на пять тысяч». Считается, что билеты ничего не стоят. При этом, разумеется, каждый концерт имеет себестоимость. Если ты не отбил деньги на продаже билетов, ты будешь в минусе. Абсолютно такая же экономика, как при продаже туалетной бумаги или автомобилей. Каждый билет имеет себестоимость.

О фестивале Stereoleto

— Сколько людей прошло по впискам на Stereoleto в прошлом году?

— Огромное количество. Несколько тысяч (притом что в целом за два дня было 12 тысяч зрителей). Понимаете, у фестиваля же много партнеров плюс участники фуд-корта, рабочие… Одних артистов — почти 70 групп, в каждой в среднем по десять человек, каждому выдать хотя бы по одному билету — уже 700. Это если не говорить про промо и пиар.

— В этом году на «Стереолете» будет больше публики?

— Мы рассчитываем, что процентов на 20–30 больше.

— В какой момент в названии фестиваля появилась приставка Tinkoff?

— В прошлом году.

— Но, насколько я знаю, у вас длительная история сотрудничества с Олегом Тиньковым, которая началась чуть ли не в 1990-е?

— Да. С Олегом Тиньковым я познакомился в клубе в 1995-м или 1996 году. Разговорились, выпили. И он предложил: «Давай сделаем рекорд-лейбл». Он тогда много времени проводил в Америке, старался равняться на Ричарда Брэнсона — человека, который в числе прочего основал компанию Virgin Records. Я пару дней подумал, потом говорю: «Давай». Первой на «Шок Records» была группа «Кирпичи», потом мы выпустили «Нож для фрау Мюллер», сборники и так далее. Ну а затем возникла группа «Ленинград», с которой я первым подписал контракт. Но мы так и не успели выпустить альбом: грянул кризис, возникли ребята из Москвы (не буду сейчас называть их имена) — они настолько захотели получить «Ленинград», что были готовы на все. В итоге решилось полюбовно, они купили контракт.

Так вот, года три у меня был рекорд-лейбл, потом все накрылось, после чего я стал работать в Gala Records. В какой-то момент Олег Тиньков открыл ресторан «Тинькофф» и предложил стать арт-директором. Я поработал там год, потом ушел. А затем, когда у меня появилась компания «Светлая музыка», Олег сказал: «Давай возить артистов» (к тому моменту у него было уже несколько ресторанов). Заключили пятилетний контракт, организовывали концерты — помню, в один год у нас было сто привозов. Потом у Тинькова появился банк.

Мы периодически общались, и как-то я говорю: «Олег, а почему ты не поддерживаешь Stereoleto?» В итоге наш фестиваль был первым, который они поддержали. А через пару лет они предложили стать титульным спонсором. Это распространенная практика: например, барселонский фестиваль Primavera Sound несколько лет назывался Estrella Damm Primavera (Estrella Damm — бренд светлого пива, сваренного в Барселоне. — Прим. ред.). Для меня это возможность привозить больше артистов. Бюджет фестиваля увеличился: если раньше я мог позволить себе из больших артистов только, условно, Sigur Ros, то в прошлом году у меня были и Franz Ferdinand, и Squerepusher, и Milky Chance, и так далее. И в этом году лайн-ап очень хороший.

Да, наверное, есть негатив — некоторые пишут: «Продался фестиваль». Ну, пусть пишут. Есть такой анекдот: про шашечки и про ехать. Вот мне надо ехать. Меня не смущает название Tinkoff перед «Стереолетом». При этом я понимаю, что и к Олегу Тинькова, и к бренду Tinkoff отношение неоднозначное (впрочем, как к любому бренду). Но никто не будет спорить, что бренд яркий, продвинутый, заметный и исторически имеющий отношение к музыке — в том числе к моей музыкальной карьере.

— Почему фестиваль уехал с Елагина острова?

— Мы там пробыли десять лет, это очень большой срок. Когда мы туда пришли, на нас смотрели как на идиотов, потому что Елагин ассоциировался исключительно с бабушками, которые кормят белочек. Потом потихонечку к ним потянулись другие фестивали. Но в какой-то момент я понял, что мы не можем там развиваться. Территорию с каждым годом уменьшали: в парке очень много ограничений, некоторые здания под охраной (как объекты культурного наследия. — Прим. ред.). Можно сделать максимум три сцены. Плюс это все-таки государственная структура, каждый год возникали какие-то бюрократические нюансы. Я считаю, это был очень хороший период, но всегда важно двигаться дальше.

— В этом году на фестивале будет сцена клуба «Ионотека». Зачем?

— У нас всегда были и будут андеграундные артисты. Я считаю, что Саша Ионов (создатель „Ионотеки“ и лейбла Ionoff Music. — Прим. ред.) очень хорошо фильтрует артистов и выбирает интересные коллективы. При этом они достаточно разнообразные — не только пост-панк или электропоп. Мне всегда хочется, чтобы у нас появлялась свежая кровь. И я понимаю, что сам не всегда могу полностью уследить за процессом. А Саша находится внутри этого. В начале 1990-х я работал в клубе Tamtam и занимался примерно такими же вещами — открывал новые группы. Поэтому все абсолютно логично.

— В первых строчках афиши «Стереолета», за исключением Rag’n’Bone Man, российские хедлайнеры: «Мумий Тролль», Little Big. Это потому что российская музыка сейчас более востребована?

— Тут еще есть финансовый момент. Пригласить «Мумий Тролля» или группу «Сплин» стоит столько же, сколько иностранного хедлайнера среднего уровня, менее известного. Иностранные артисты в принципе стоят очень дорого — по соотношению цена-степень их известности здесь. Плюс очень большая конкуренция между фестивалями в Европе: чтобы пригласить в летний уикенд иностранного артиста в Россию, нужно предложить не меньше, чем предлагают им там, что сделать сложно, особенно для Питера, в отличие от фестивалей московских, — мы не можем сделать такое же предложение. Тем не менее каждый год у нас есть несколько очень хороших иностранных хедлайнеров.

Об индустрии

— С вами бывает такое, что вы не понимаете происходящее в музыкальной индустрии? Например, почему этот конкретный артист вдруг оказался востребованным?

— Да, бывает. Честно говоря, еще года полтора назад я не мог себе представить, что Little Big или Монеточка станут такими большими звездами. Но есть очень хороший альбом, треки, видео — они сейчас решают. В силу возраста и каких-то собственных музыкальных предпочтений я не сразу понимаю, какими образом так быстро становятся популярными артисты типа Gone.Fludd. При этом, послушав и проанализировав, я все же понимаю, почему это произошло —но не сердцем, а умом. Сейчас просто совсем другой рынок, нежели в 2000-х.

— Хотела спросить, ездите ли вы сейчас на европейские музыкальные фестивали, но вижу стаканчик с Mad Cool — 2018 (фестиваль, который проходит в июле в Мадриде. — Прим. ред.). По вашим наблюдениям, меняется ли что-то в практике проведения этих фестивалей?

— Радикально ничего не меняется. Идет безумная битва за хедлайнеров. Развиваются технологии, появляются новые интересные зоны. Но в этом году, если честно, у меня нет особого желания ездить на фестивали, кроме Flow (фестиваль, который проходит в августе в Хельсинки; The Village рассказывал о том, как он устроен. — Прим. ред.): он недалеко, там есть несколько артистов, на которых я хочу посмотреть. Помимо The Cure, это Stereolab, Blood Orange, Khruangbin.

— Что представляет собой современная российская индустрия организации концертов? Мне кажется, сейчас пошел тренд на небольшие независимые букинговые агентства. И, может быть, в связи с этим появилось некоторое количество ненадежных персонажей. Не раз приходилось читать в соцсетях клубов или артистов призывы не работать с тем или иным человеком.

— Такие истории случаются все 20 лет, что я работаю в индустрии. Всегда есть такие персонажи. Они откуда-то выплывают и тут же уплывают. Каждый год повторяется одна и та же история: мне пишет какой-нибудь агент известной зарубежной группы: «А ты знаешь такого-то? Он куда-то пропал». Ребята, ну вы позарились на большой гонорар, теперь разбирайтесь сами. К сожалению, западные агенты часто не проводят аналитику.

И это обычная практика в бизнесе. Ты не сможешь просто так вырвать зуб, потому что не обучался этому. И не сможешь построить мост без соответствующего образования. Но почему-то все думают, что организовать концерт или фестиваль очень просто. Позвал артиста, продал билеты —найди лопату побольше и греби бабло. А ведь организовать концерт не менее сложно, чем вырвать зуб или построить мост. Может быть, даже сложнее.

— А институт репутации в вашей сфере работает?

— Абсолютно. Репутация — самое ценное. Со мной случалось, что я был вынужден платить неустойки, по разным причинам отменяя концерты и теряя огромные деньги. Но я понимал, что надо это делать. Как только ты сделал что-то не то, с тобой все перестают работать, тебе уже не восстановиться. Это касается и Запада, и России: в нашей сфере тоже есть блэклисты. Тут как в одном фильме („Бей в кость“. — Прим. ред.): ты можешь построить 100 мостов, и всего один раз тебя, извините, трахнут в жопу — при этом тебя запомнят не как мостостроителя, а как *** [гея]. Ты можешь организовать 100 суперкрутых концертов, но если сделаешь что-то одно не так — все будут говорить, что ты кого-то кинул.

— Финальный вопрос: 8 сентября будут губернаторские выборы, все идет к тому, что Петербургу выберут Беглова. Как вы думаете, для вас в связи с этим что-то изменится? У вас есть какие-то ожидания?

— Ну давайте посмотрим. Я все-таки вижу, что мало кто собирается за него голосовать. По крайней мере, я таких не знаю.

— Ну вы же понимаете, от этого мало что зависит.

— Понимаю, к сожалению. То, что лучше не будет, — точно. Но, думаю, и хуже не будет. Мне кажется, что им всем не до этого. Мне ни разу — давайте постучу (стучит по столу) — никто ничего не запрещал, я всегда делал что хотел. Вообще всегда. Это сложно представить. Я могу привести пример: когда был пик Майдана, телевизор извергал, что Украина — враг, на «Стереолете» выступала группа «ДахаБраха», которая приехала на фестиваль с баррикад. Я думал: хотя бы кто-то намекнет. Вообще ничего.

Я хорошо понимаю, где мы живем. Конечно, у меня есть гражданская позиция, но я считаю, что моя польза в том, что я делаю очень хорошие концерты, фестивали и улучшаю таким образом жизнь людей. Уверен, это и общую ситуацию меняет к лучшему.