Растет ли мигрантофобия после теракта в петербургском метро? Отвечает антрополог Сергей Абашин

Растет ли мигрантофобия после теракта в петербургском метро?

Продолжается расследование теракта 3 апреля в петербургском метро. По законам жанра оно обрастает домыслами и конспирологическими версиями, а также закономерными вопросами. На них мы пока получаем слишком упрощенные ответы: в итоге журналисты указывают на нестыковки в версии следствия и прочие странности.

Как это сказывается на климате в обществе? Прав ли директор ФСБ, который говорит о мигрантах как костяке терроризма? Чему нас учит история с ошибочно обвиненным в терроризме Ильясом Никитиным? Чем опасна мигрантофобия для самих российских граждан? Об этом мы поговорили с доктором исторических наук, профессором факультета антропологии Европейского университета в Санкт-Петербурге, автором книги «Советский кишлак» Сергеем Абашиным.

Фотографии

Виктор Юльев

«Появилась усталость от популизма и фобий»

— Мы, вероятно, не можем утверждать, что на самом деле стоит за терактом в метро, зато можем говорить о социальных последствиях. Есть ли рост ксенофобии в Петербурге? Как вообще измеряются такие эфемерные вещи?

— Прошло очень немного времени. Я бы пока не спешил говорить, что мы обязательно получим рост ксенофобии — надо подождать. Единственным инструментом замера в данном случае являются опросы общественного мнения, которые проводятся разными полстерскими компаниями с определенной периодичностью. После событий 3 апреля таких опросов по поводу отношения к мигрантам еще, видимо, не было или их пока не успели обработать и опубликовать. Другое дело, что нам дадут такого рода замеры? Допустим, опросы обнаружили, что есть всплеск страха и негатива в отношении мигрантов. Значит ли это, что увеличились ксенофобские настроения? Или это говорит о том, что информационная волна после теракта оказала влияние на людей, потому что тема стала чаще звучать на телевидении и в газетах? А как только эта волна схлынет — ситуация нормализуется, и «опросная ксенофобия» вернется на прежний уровень.

Более важными, как мне кажется, являются не реакции населения, которые фиксируются путем таких социологических замеров, а реакции и действия чиновников и политиков. Например, заявление директора ФСБ Бортникова о том, что костяк террористических групп сегодня составляют среднеазиатские мигранты, имеет или может иметь серьезные политические и практические последствия. Такого рода заявления с негативным рефреном формируют тот язык страхов и предубеждений, которым затем будут обсуждать тему иностранной миграции в России и который будет влиять на решения по долгосрочным планам миграционной политики.

— То есть это как с аэрофобией: после крушения самолета люди несколько недель боятся летать, а потом большинство забывает о своем страхе?

— Я думаю, что информационные волны, которые фиксируют всплески «опросной ксенофобии», имеют недолговременный характер. Они разворачиваются вокруг отдельных событий. Например, пик «опросной ксенофобии» приходился на 2013 год. И понятно почему: тогда была активная выборная кампания в Москве и тема миграции являлась одной из основных, ее раскручивали все политические силы. Количество материалов о мигрантах в СМИ зашкаливало. Затем, когда выборы прошли, страсти успокоились, и «опросная ксенофобия» стала снижаться.

— Когда в последний раз проводили крупные соцопросы о мигрантах?

— Насколько я помню, осенью — это был ежегодный опрос «Левады». Он показал достаточно высокий уровень ксенофобии, но намного ниже, чем в 2013-м.

— На бытовом уровне — хотя бы на уровне языка (в разговорах, лексиконе) — ксенофобия по отношению к приезжим из Азии, кажется, все это время лишь усиливалась. При этом за последние недели, после теракта 3 апреля, как будто не было специального всплеска ненависти, карательных акций, демонстративных кампаний. Люди стали толерантнее?

— Люди не стали ни более толерантными, ни более ксенофобски настроенными. Вообще, ксенофобия, отношение к мигрантам, «чужим» и «другим» — это совокупность разных интересов и риторик. Ксенофобия политических идеологов — одна, бытовая ксенофобия — другая. Ксенофобия, которую мы видим при опросах, — третья. Так вот, бытовая ксенофобия, которую мы можем наблюдать ежедневно, имеет свою собственную логику повседневных взаимодействий. У человека складываются некие привычные стереотипы в отношении мигрантов или тех, кого он считает мигрантами, и эти предубеждения довольно стабильны. Я не думаю, что они зависят от каких-то чрезвычайных событий.

— Но, например, сразу после теракта было такое, что пассажиры переходили в другой вагон, увидев какого-нибудь «не такого» человека.

— Это моментальная реакция — она бывает после любых терактов и катастроф. Это не ксенофобия, а здравый смысл: после пережитого шока люди какое-то время испытывают страх, потом он спадает, и восстанавливаются обычные модели поведения. Такие реакции необязательно конвертируются в постоянное чувство страха перед «чужим».

— Сразу после теракта началась удивительная череда заявлений о виновных, которых, кажется, буквально выбирали по принципу национальности (в этом смысле показательна история с Ильясом Никитиным). Откуда такая реакция — ладно, у обывателей, но у правоохранителей, которые повидали преступников любых национальностей?

— Мы не знаем механизма: как это произошло, почему в информационное пространство был вброшен этот образ. И можем только фантазировать. Это могло быть случайностью. Или могло быть сделано специально, чтобы, например, отвлечь внимание преступников. Для меня как для исследователя важно, какие мы видим эффекты развития этой ситуации. А эффект двойной. С одной стороны, да, это усилило очередную волну исламофобии: человек с характерными внешними чертами, которые обычно приписываются мусульманину, оказался жертвой публичной дискриминации и нападок. С другой стороны, большое количество людей в тех же социальных сетях выступили в защиту этого человека, увидели несправедливость в стигматизации религиозной внешности. Значит, есть в обществе не только страхи и стереотипы, которые вдруг актуализируются, но и что-то, позволяющее сопротивляться им — пусть и постфактум.

— А в чем корни этой защиты?

— Может быть, появилась усталость от популизма и фобий. Мы видим, как откровенно пытаются манипулировать с их помощью, и возникает ответная реакция в форме сопротивления.

Я, кстати, хочу обратить внимание на президентские выборы во Франции, где Марин Ле Пен, использующую активно популистскую антимиграционную риторику, обогнал Эммануэль Макрон — политик, который не стал ради электоральных выгод делать ставку на антимигрантскую риторику. Значит, есть люди — и даже целые социальные группы — которые, критикуя нынешнее положение вещей в обществе, ищут нормальный, нексенофобский способ говорить о проблемах. Может быть, такое сопротивление появляется и у нас?

«Мы можем хорошо относиться к мигрантам, однако являемся их эксплуататорами»

— Семья предполагаемого петербургского смертника Джалилова — ошские узбеки. Как сегодня уживаются узбеки и киргизы в Оше? Может ли петербургская история каким-либо образом привести к новому конфликту в самом Оше?

— Начну с того, что, конечно, то, что предполагаемый смертник из Оша, а его предполагаемые сообщники — из Джалалабада (это тоже южная Киргизия), — неслучайный факт. Киргизия долгие годы не проводила, не была в состоянии проводить жесткую политику контроля за деятельностью религиозных групп — в отличие от того же Узбекистана. Пропагандисты разного рода радикальных идей могли чувствовать себя здесь относительно вольно. На это наложился еще конфликт 2010 года. Изначально это был конфликт оппозиционных политических партий с правящим тогда президентом Бакиевым. Он не был межэтническим, но неожиданно перерос в столкновения и чистки по этническому признаку. К сожалению, местная политическая элита не смогла их предотвратить и не смогла потом справедливо наказать виновных. В результате узбекская община в Оше оказалась гонимой. И физически — какие-то лидеры были арестованы, какие-то бежали. И символически — публичное присутствие узбекского языка и узбекской культуры было ограничено, что объяснялось борьбой с возможным сепаратизмом. Многие представители этой общины уехали в Россию, чувствуя себя на родине ущемленными. Они стали не просто трудовыми мигрантами, но и фактически беженцами.

Если обычная трудовая миграция из Средней Азии в Россию происходит в логике уехать на заработки и потом вернуться домой с деньгами и новым социальным статусом, то в случае ошских узбеков эта логика стала давать сбои, так как их возвращение было не менее проблемным, чем постоянная жизнь в России. Наверное, поэтому какая-то часть из них, хотя не все и не большинство, испытывая на себе сильное давление обстоятельств, может оказаться в ситуации, в которой мы увидели Акбарджона Джалилова. Религия в этом случае — не основной фактор произошедшего. Предполагаемый петербургский смертник, скорее всего, не являлся активным деятелем какой-то исламской ячейки. Надо смотреть на социальные причины того, что случилось. При этом я хочу все-таки сделать оговорку, что мы пока точно не знаем, действительно ли Джалилов смертник: нам об этом объявили, но расследование продолжается.

— На родине про Джалилова говорят, что он вообще не был замечен в религиозности.

— Он не успел: ему был 21 год — по сути, мальчик.

— Некоторые эксперты (например, Вышенков из АЖУР) после трагических событий предположили, что до этого терактов в Петербурге удавалось избежать во многом благодаря широкой агентурной сети внутри мусульманских общин, выстроенной с помощью авторитетного муфтия Соборной мечети Жафяра Пончаева. После его смерти якобы связи распались. Насколько это правдоподобно? Какую роль играют мусульманские религиозные лидеры и институции в Петербурге, насколько они авторитетны и влиятельны, способны консолидировать разные общины?

— Я сомневаюсь, что официальные исламские деятели могут оказывать серьезное влияние на мусульманскую мигрантскую среду, состоящую из множества разных сообществ и сетей. А ситуация с Джалиловым — если смертником был действительно он — показывает, что можно действовать и за пределами всех этих сообществ и сетей. Джалилов, судя по всему, не входил в исламские группы, не был замечен в молельных комнатах. Он как будто был сам по себе. О похожих людях пишет известный французский политолог и социолог Оливье Руа, который изучает исламские движения в Европе. По его наблюдениям, появились целые группы молодых людей, которые не особенно религиозны, но становятся активными в своем неприятии окружающего общества и начинают действовать — зачастую как террористы-одиночки. Какую-то информацию они получают из интернета, там же устанавливая виртуальные контакты. Таких молодых людей масса — за каждым не уследишь, не проследишь личную трансформацию каждого. Я думаю, конкретный теракт в петербургском метро, если его совершил Джалилов, никак не связан с успешностью или неуспешностью связей спецслужб с религиозными лидерами. Сама природа подобной радикальности такова, что за ней очень сложно следить и ее контролировать.

— В статье «Что не так с расследованием в Петербурге» «Фонтанки» указано в том числе на специальный интерес ФСБ (хотя она должна лишь оперативно сопровождать расследование), а также на съемки задержания, похожие на постановочные. Что вы об этом думаете?

— Это очень скользкая тема. С одной стороны, действительно возникает очень много сомнений, когда смотришь эти оперативные съемки. В том числе — в том, как нам представляют расследование: вот его схватили, у него находят гранату (имеется в виду задержание ФСБ брата предполагаемого организатора теракта в Петербурге. — Прим. ред.). Рассказывают, что подозреваемые друг другу перечисляют деньги, звонят — что совершенно нормально, многие люди друг другу звонят и перечисляют деньги. С гранатой вообще какой-то перебор: близкие и знакомые предполагаемого смертника вдруг расхаживают по улице с боеприпасами. В общем, возникает много вопросов и сомнений. Другое дело, что сомнения — это еще не опровержение. Специалисты ведут расследование. Вполне возможно, у них есть бесспорные доказательства, которые они не могут предъявить по вполне обоснованным соображениям.

Что произошло на самом деле — это важно понять: важно увидеть и услышать, в конце концов, убедительные свидетельства той или иной версии. Но для меня не менее важны те последствия, которые мы видим уже сейчас. Вернусь к заявлению Бортникова о том, что костяк терроризма — мигранты из Средней Азии. Вообще-то мы видим первый явный теракт, где предполагаемым смертником является выходец из Средней Азии. Я боюсь, что поспешные обобщающие заявления до окончания расследования и без предъявления всех данных создают негативный фон для обсуждения темы миграции и терроризма. Услышав это, люди, в том числе чиновники, начинают думать о миграции как о проблемном и даже опасном явлении в принципе. Притом что предполагаемых террористов и преступников среди мигрантов даже не проценты, а доли процента. Миграция — это нормальный процесс: люди приезжают и работают, так давайте включать их в легальные рамки, создавать интеграционные программы. А мы начинаем эту нормальную повседневную работу заменять фобиями и страхами: смотрите, они все участвуют в терроризме, нужно еще больше контроля и репрессий.

— Кому и почему может быть выгодна мигрантофобия? Ну, кроме политиков, зарабатывающих сиюминутные очки.

— Мы же видим, что практически все правопопулистские партии, которые идут в рост в Великобритании, Франции, Америке, обращаются к теме миграции. Она позволяет набирать какое-то количество голосов и быть относительно успешными на выборах. В принципе, антимиграционная риторика в моде, и почему бы разным российским силам тоже ее не использовать, чтобы поднимать свои рейтинги? Тем более и у нас грядут выборы: когда все это обостряется, вываливается на головы людей.

Можно говорить о мигрантофобиии как о системном, не только политическом явлении. Сохранение ксенофобии и мигрантофобии, а также репрессий и контроля в отношении мигрантов — это дополнительный инструмент их эксплуатации. Причем это может быть неформальная эксплуатация: если есть куча законов, позволяющих схватить любого мигранта, — полицейские этим воспользуются, чтобы получить, скажем так, некоторые бонусы. Не говоря уже о том, что если мигранту сложно легализоваться и он находится под прессом запретительства, он пойдет в полулегальную сферу без соцгарантий и с пониженной зарплатой. Вообще говоря, всем нам — не только работодателям — структурно выгодно, чтобы мигранты были в нелегальном и социально приниженном состоянии. Почему? Чем мигранту меньше платят, тем меньше себестоимость товаров, значит, мы покупаем их дешевле. Чем меньше у мигранта социальных поддержки, тем больше при разделе бюджета достается всем остальным. Мы можем хорошо относиться к мигрантам, однако структурно мы являемся их опосредованными эксплуататорами, получая некоторые дивиденды.

«Репрессивные меры против мигрантов обратят и против граждан»

— Какие социальные слои сегодня наиболее подвержены ксенофобии?

— Я не думаю, что можно говорить о большей или меньшей ксенофобии в разных социальных группах. Мы находим бытовую ксенофобию во всех слоях общества, в том числе у политиков. Часто она не рефлексируется. Образованные люди могут не осознавать, что говорят ксенофобские или расистские вещи. Например, слово «гастарбайтер» вы встретите где угодно. И вам, скорее всего, скажут: «Какая же это ксенофобия — назвать человека гастарбайтером?» А я как специалист замечу, что гастарбайтер — ксенофобское слово, оно несет в себе массу уничижительных характеристик, это заимствованное слово с негативным оттенком. Даже если человек не осознает, что он говорит что-то ксенофобское, его выражения от этого ксенофобскими быть не перестают: они циркулируют в определенном социальном, культурном и историческом контекстах.

— Различается ли как-то мигрантофобия (ее уровень, направленность, динамика) в двух столицах? Есть ли локальные петербургские и московские особенности?

— Мне незнакомы исследования, в которых это как-то сравнивали бы. И я даже не понимаю, по каким признакам можно было бы сравнивать. Я живу и в Москве, и в Петербурге, проводя в обоих городах практически одинаковое количество времени, и никакой особой разницы в отношении к мигрантам не вижу.

— Менялась ли структура мигрантофобии на протяжении последних лет: возможно, по отношению к каким-то определенным общинам она стала активнее или, наоборот, благодаря тем или иным обстоятельствам, снизилась?

— Про интенсивность мы уже говорили: всплеск фиксировали в 2013 году, причем по всей России, хотя выборы проходили в Москве. Москва — главный источник информации: столица транслирует свои фобии, и люди в других городах их принимают.

Мне кажется, что вообще-то к мигрантам уже во многом привыкли. Интенсивность споров в 2013-м объясняется тем, что миграцию вдруг публично увидели. Сейчас этого эффекта новизны нет: миграцию обсуждают уже лет пять-семь. Люди привыкли к этим обсуждениям и немного устали от них. Кроме того, они привыкли как-то взаимодействовать с мигрантами. Последние годы эту тему затмил конфликт с Украиной и Западом. И третий фактор — кризис: за последние годы количество мигрантов в России сократилось на 20 % — это довольно много. Может быть, субъективно люди не ощущают это сокращение, но статистика его фиксирует. Люди меньше встречают мигрантов там, где раньше встречали больше. Это тоже может каким-то образом менять отношение к миграции. Ну и сами мигранты учатся жить в России, приспосабливаясь к местным условиям и учась выглядеть «своими».

— Какие стратегии практикуют сами мигранты, попадая в Россию? Есть ли какая-то динамика — например, в том, что они больше или меньше хотят интегрироваться в общество?

— Это зависит от многих факторов: например, от того, как они сюда попадают и где работают. Есть те, кто целенаправленно изолируются от внешнего мира, меньше выходят на улицу, делают свою работу — и, заработав, возвращаются на родину. Такая жизнь может быть не только внутри города, но и на окраинах — например, в Девяткино.

— И тут урбанисты начинают говорить о геттоизации таких территорий.

— Но это временные рабочие: строительство закончится, и они разъедутся. Мы не можем говорить о социальных гетто, как в Америке, где люди живут постоянно. В российских мегаполисах по-другому.

Есть люди, которые, переезжая в Россию, не замыкаются. У них есть круг знакомых, они активно общаются с остальным населением. Думаю, каждый житель большого города вспомнит много случаев, когда он общался с приезжими, например в магазине, на рынке или в процессе каких-то строительных работ на дачном участке. И это чаще всего нормальное взаимодействие. Какая-то часть мигрантов по разным причинам остается. Их пока относительное меньшинство, но абсолютное число их, конечно, растет. Мне кажется, как раз с этими людьми меньше всего бытовых конфликтов, потому что они стараются жить так, как живут остальные горожане. Ведь мегаполис — это специфический образ жизни. Мы не то что мигрантов, а зачастую соседей не знаем и можем не очень их любить. Мегаполисы — индивидуалистические города, где много разных фобий (петербуржцы против москвичей, коренные против приезжих из других российских городов и так далее), но эти фобии вовсе не становятся причиной кризисов и политических возмущений, это часть повседневности.

— К чему может привести мигрантофобия?

— Проблема в том, что мигрантофобия становится, как мы обсуждали, одним из лозунгов правопопулистских партий. И это проблема не мигрантов. Если правые популисты приходят к власти или если действующая власть берет эти идеи на вооружение, то это становится уже проблемой не только мигрантов, но и российских граждан. Репрессивные меры против мигрантов неизбежно будут обращены и против граждан: сначала против одних «неправильных» групп, потом против других. Но я надеюсь, что у каждой системы — и у нас в том числе — есть запас прочности, который или преграждает путь правым популистам, или создает противовесы. И я надеюсь, что у правого популизма есть потолок возможностей и роста. Из истории мы знаем, правда, что бывают случаи, когда правые популисты приносят много проблем. Поэтому лучше не рисковать и сопротивляться этой модной волне политической ксенофобии.

Share
скопировать ссылку

Читайте также:

Психотерапевт Дмитрий Ковпак — о том, как понять, что вашу фобию пора лечить
Психотерапевт Дмитрий Ковпак — о том, как понять, что вашу фобию пора лечить The Village узнал у главврача Клиники лечения депрессий и фобий Дмитрия Ковпака, нормально ли бояться старости, какие страхи породила политическая обстановка и почему в России почти нет суицидологов
Психотерапевт Дмитрий Ковпак — о том, как понять, что вашу фобию пора лечить

Психотерапевт Дмитрий Ковпак — о том, как понять, что вашу фобию пора лечить
The Village узнал у главврача Клиники лечения депрессий и фобий Дмитрия Ковпака, нормально ли бояться старости, какие страхи породила политическая обстановка и почему в России почти нет суицидологов

Социолог Лев Гудков — об эффективности пропаганды в России
Социолог Лев Гудков — об эффективности пропаганды в России The Village узнал у директора «Левада-центра», почему россияне одобряют большинство решений государства и что кроется за высоким рейтингом Путина
Социолог Лев Гудков — об эффективности пропаганды в России

Социолог Лев Гудков — об эффективности пропаганды в России
The Village узнал у директора «Левада-центра», почему россияне одобряют большинство решений государства и что кроется за высоким рейтингом Путина

Антрополог Жанна Кормина — о том, зачем РПЦ новые и старые храмы
Антрополог Жанна Кормина — о том, зачем РПЦ новые и старые храмы Почему православные верующие — это меньшинство, и станет ли их больше с передачей Исаакиевского собора РПЦ
Антрополог Жанна Кормина — о том, зачем РПЦ новые и старые храмы

Антрополог Жанна Кормина — о том, зачем РПЦ новые и старые храмы
Почему православные верующие — это меньшинство, и станет ли их больше с передачей Исаакиевского собора РПЦ

Антрополог Илья Утехин — о том, почему мы боимся обсуждать смерть, секс и Крым
Антрополог Илья Утехин — о том, почему мы боимся обсуждать смерть, секс и Крым Почему нельзя запрещать порнографию и зачем говорить о суициде и наркотиках
Антрополог Илья Утехин — о том, почему мы боимся обсуждать смерть, секс и Крым

Антрополог Илья Утехин — о том, почему мы боимся обсуждать смерть, секс и Крым
Почему нельзя запрещать порнографию и зачем говорить о суициде и наркотиках

Тэги

Люди

Событие

Места

Прочее

Новое и лучшее

Грузинский ресторан Niko на Покровке, новые коктейли в The Nest и соки Pims в парке Горького

Дача в Комарово в проекте молодого фотографа

Нерабочая неделя в Москве: куда сходить

Как начать инвестировать и не пожалеть об этом

Почему в Москве опять столько пуха?

Первая полоса

Грузинский ресторан Niko на Покровке, новые коктейли в The Nest и соки Pims в парке Горького
Грузинский ресторан Niko на Покровке, новые коктейли в The Nest и соки Pims в парке Горького
Грузинский ресторан Niko на Покровке, новые коктейли в The Nest и соки Pims в парке Горького

Грузинский ресторан Niko на Покровке, новые коктейли в The Nest и соки Pims в парке Горького

Дача в Комарово в проекте молодого фотографа
Дача в Комарово в проекте молодого фотографа 7 снимков о жизни в старом доме
Дача в Комарово в проекте молодого фотографа

Дача в Комарово в проекте молодого фотографа
7 снимков о жизни в старом доме

Нерабочая неделя в Москве: куда сходить
Нерабочая неделя в Москве: куда сходить 25 событий — от дегустации веганского вина до выставки нарядов для походов в ад
Нерабочая неделя в Москве: куда сходить

Нерабочая неделя в Москве: куда сходить
25 событий — от дегустации веганского вина до выставки нарядов для походов в ад

Как начать инвестировать и не пожалеть об этом
Как начать инвестировать и не пожалеть об этом Советуют эксперты финансового рынка
Как начать инвестировать и не пожалеть об этом

Как начать инвестировать и не пожалеть об этом
Советуют эксперты финансового рынка

Почему в Москве опять столько пуха?
Почему в Москве опять столько пуха? И надо ли паниковать, если вы аллергик
Почему в Москве опять столько пуха?

Почему в Москве опять столько пуха?
И надо ли паниковать, если вы аллергик

Матч во время ковида: Как выглядит Петербург в «третью волну»
Матч во время ковида: Как выглядит Петербург в «третью волну»
Матч во время ковида: Как выглядит Петербург в «третью волну»

Матч во время ковида: Как выглядит Петербург в «третью волну»

Болезнь молодых:
Что такое рассеянный склероз
Промо
Болезнь молодых: Что такое рассеянный склероз И как жить активной жизнью с таким диагнозом
Болезнь молодых:
Что такое рассеянный склероз
Промо

Болезнь молодых: Что такое рассеянный склероз
И как жить активной жизнью с таким диагнозом

Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья
Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья
Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья

Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья

«Жвалы»: Джей и Молчаливый Боб заботятся о мухе
«Жвалы»: Джей и Молчаливый Боб заботятся о мухе Mr. Oizo снова снимает абсурд
«Жвалы»: Джей и Молчаливый Боб заботятся о мухе

«Жвалы»: Джей и Молчаливый Боб заботятся о мухе
Mr. Oizo снова снимает абсурд

9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов
9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов Мистический модернизм, шведский фем-комикс и проза детской скорби
9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов

9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов
Мистический модернизм, шведский фем-комикс и проза детской скорби

Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok
Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok
Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok

Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok

«Лука»: Солнечная итальянская сказка об оборотнях и ксенофобии
«Лука»: Солнечная итальянская сказка об оборотнях и ксенофобии Или как Pixar обращается к неамериканскому контексту
«Лука»: Солнечная итальянская сказка об оборотнях и ксенофобии

«Лука»: Солнечная итальянская сказка об оборотнях и ксенофобии
Или как Pixar обращается к неамериканскому контексту

Кроссовки-таби из новой коллаборации Reebok и Maison Margiela
Кроссовки-таби из новой коллаборации Reebok и Maison Margiela
Кроссовки-таби из новой коллаборации Reebok и Maison Margiela

Кроссовки-таби из новой коллаборации Reebok и Maison Margiela

Холодный, эспрессо-тоник и бамбл: Какой кофе мы будем пить этим летом
Холодный, эспрессо-тоник и бамбл: Какой кофе мы будем пить этим летом
Холодный, эспрессо-тоник и бамбл: Какой кофе мы будем пить этим летом

Холодный, эспрессо-тоник и бамбл: Какой кофе мы будем пить этим летом

Нигде, кроме: «Я живу в доме Моссельпрома»

Нигде, кроме: «Я живу в доме Моссельпрома» Тучерез, о котором писал Маяковский

Нигде, кроме: «Я живу в доме Моссельпрома»

Нигде, кроме: «Я живу в доме Моссельпрома» Тучерез, о котором писал Маяковский

«Криптокатакомба»: Как устроена первая в Петербурге выставка NFT-искусства
«Криптокатакомба»: Как устроена первая в Петербурге выставка NFT-искусства «Кибер-Георгий Победоносец пронзает неонового дракона»
«Криптокатакомба»: Как устроена первая в Петербурге выставка NFT-искусства

«Криптокатакомба»: Как устроена первая в Петербурге выставка NFT-искусства
«Кибер-Георгий Победоносец пронзает неонового дракона»

Фестивали отменяют один за другим. Куда еще есть шанс попасть?

Следим за главными событиями этого лета

Фестивали отменяют один за другим. Куда еще есть шанс попасть?
Следим за главными событиями этого лета

«Жирок»: Ресторанная джентрификация Хамовников
«Жирок»: Ресторанная джентрификация Хамовников Главное гастрономическое открытие района от Георгия Трояна, Ильи Тютенкова и Феликса Цирефмана
«Жирок»: Ресторанная джентрификация Хамовников

«Жирок»: Ресторанная джентрификация Хамовников
Главное гастрономическое открытие района от Георгия Трояна, Ильи Тютенкова и Феликса Цирефмана

Москву накрыло «летним снегом»
Москву накрыло «летним снегом» Мэрия обещала избавить нас от тополиного пуха, но он снова с нами
Москву накрыло «летним снегом»

Москву накрыло «летним снегом»
Мэрия обещала избавить нас от тополиного пуха, но он снова с нами

Двухкомнатная квартира в конструктивистском доме на Нижней Пресне
Двухкомнатная квартира в конструктивистском доме на Нижней Пресне
Двухкомнатная квартира в конструктивистском доме на Нижней Пресне

Двухкомнатная квартира в конструктивистском доме на Нижней Пресне

Подпишитесь на рассылку