20 января, четверг
Москва
Войти

Дневник девушки политзаключенного о том, как проходят свидания в колонии

Дневник девушки политзаключенного о том, как проходят свидания в колонии

Юлиан Бояршинов почти четыре года сидит по делу «Сети», и только недавно его девушке и жене, а также авторке The Village Яне Сахиповой впервые удалось попасть на длительное свидание с ним. Ниже — трогательный и полный боли рассказ об этих трех днях.

Конец октября


Звонок от Юлиана. Говорит, что записался на свидание на 23 ноября. Только что объявили «нерабочую неделю», и я уверена, что свидания отменят и мы не увидимся еще несколько месяцев. Так уже было в питерском СИЗО: последний раз мы виделись в декабре прошлого года, перед тем как свидания запретили из-за коронавируса. Свидания в СИЗО — это час в месяц, стекло, телефонная трубка и цензор, который влезает в разговор. Длительных свиданий у нас не было: в СИЗО их не бывает, а в колонию Юлиана этапировали не так давно и долго держали на карантине.

Письмо Юлиана Яне

21 ноября


Я до последнего не покупала билеты, но, кажется, свидание все-таки будет. Еду в Россию из Тбилиси, где живу последние месяцы. Ужасно тревожно: это не просто встреча с близким, но и столкновение с системой, которая тебя ненавидит — в СИЗО сотрудники обычно общались грубо и так, будто ты сама сидишь. Тяжело видеть Юлиана внутри тюрьмы, следовать глупым правилам и понимать, что ты вообще ничего не можешь сделать. Главное — не прореветь три дня подряд.

А еще мы нормально не общались четыре года, кроме писем, коротких свиданий и 15-минутных звонков раз в месяц. В романтических отношениях до тюрьмы мы тоже были совсем недолго, хотя и знакомы много лет. А что, если мы оба сильно изменились и нам уже некомфортно и неинтересно друг с другом?

И вообще свидание могут отменить в последний момент, когда уже приеду. Хочется спрятаться в раковину и никуда не ехать, хоть и очень хочу увидеться.

22 ноября


Одиннадцать вечера, поезд в Сегежу, где находится колония. На свидание нельзя проносить телефон, поэтому переписываю в блокнот приветы Юлиану от друзей. Когда заканчиваю, сосед по купе спрашивает: «Завтра экзамен? Или лекция?» Ох, чувак, если бы.

Записи, которые Яна делала во время свидания

23 ноября


Сегежа, семь утра. Все завалено снегом. У меня тяжелый чемодан, рюкзак и сумка на плече. Там продукты на три дня, постельное белье, полотенца, одежда моя и Юлиана — иначе ему придется ходить в тюремной робе. По снегу колесики не едут — приходится до вокзала тащить в руках.

На вокзале открываю «Яндекс.Такси» — нет свободных машин. Uber и «Ситимобил» пишут, что не работают в этом регионе. Выглядываю на улицу — там припаркованы какие-то машины, но фары ни у кого не горят. Рубрика «Как сломать миллениала».

Гугл находит много вариантов: «Анюта», «Светлана», «Гарант». Звоню в первое попавшееся, смущенно говорю, что мне до колонии, хотя им наверняка не привыкать. Приезжает разваливающаяся «Лада». Закидываю чемодан в багажник, сажусь внутрь: «Вам повезло, что багажник открылся, обычно не открывается. Кстати, я с вас денег за багаж не возьму, я только с вредных пассажиров беру. А вот на обратном пути с вас наверняка возьмут».

Колония выглядит ожидаемо мрачно: колючая проволока, где-то вдалеке лают собаки. Внутри внезапно не так: прохожу по коридору и попадаю в почти что уютную комнату со старым диваном, накрытым пледом, и телевизором, по которому бесконечно крутят видео с правилами прохода на свидания. На стенах висят выцветшие фотографии с мероприятий для сотрудников колонии.

Затаскиваю вещи, протягиваю документы:

— Я к Бояршинову.

— Как это? Его нет в списке. Подождите, узнаю.

Записи, которые Яна делала во время свидания

Становится тревожно. Я же не могла перепутать дату? Или он? Внутри резко что-то обрывается: я вспоминаю, что Юлиан говорил, как ему пытались дать взыскание — в итоге, кажется, дали за забытую ложку, за которой он потом вернулся в пищевой блок. Видимо, его посадили в ШИЗО, и тогда свидание отменяется.

Пытаюсь не рыдать, представляю, как поеду назад с этими сумками, а потом в Тбилиси, так и не увидевшись, — и тут выходит сотрудница. На мой вопрос, будет ли свидание, ничего не отвечает, но забирает документы и просит оплатить дополнительные услуги: значит, все-таки будет. Дополнительные услуги — это телевизор (который мы, конечно, смотреть не будем), холодильник и чайник.

К зданию, где принимают оплату, идем вместе с девушкой Лизой (имя изменено), которая тоже приехала на свидание. Она рассказывает, что из всех комнат ей больше всего нравится шестая — правда, матрас там так себе, поэтому после прошлого раза болела спина.

После оплаты у меня досматривают все вещи — передаю их сотруднице через окошечко, она потом отнесет их в комнату. Упаковки она вскрывает и перекладывает все в пакетики, тюбики с жидкостями открывает и нюхает. Лубрикант — он называется «Влага утренних туманов» — тоже открывает и случайно проливает на себя часть. «Ну вот, теперь я во влаге утренних туманов».

Грубости, в отличие от СИЗО, на удивление, никакой не встречаю. У нас даже происходит почти что смол-ток: сотрудница интересуется, вкусный ли хумус, который я передаю.

Всю электронику, включая телефон, просят оставить в ячейке. Ключ от нее забирают. Заметки с приветами, которые я долго переписывала в поезде, пронести тоже не дают. Сотрудница с понятыми заводит меня в комнату, просит раздеться до трусов, осматривает мои вещи. Одеваюсь обратно, они уходят. Холодно, но я боялась, что процедура досмотра будет более унизительной.

Остаюсь одна в комнате — это та самая шестая комната, и здесь мы проведем три дня. Выглядит как маленький номер в какой-нибудь трехзвездочной гостинице: обычные обои (я ждала зеленые стены, как в СИЗО), двуспальная кровать (даже не металлическая), стол, стулья, телевизор, шторы на окнах. Только на окне решетка, и стекло заклеено пленкой, чтобы ничего не было видно, а мебель почти вся прикручена к полу. В остальном даже уютно.

Рисунки, которые Яна делала во время свидания

Лиза говорила, что обычно ребят приводят где-то через полчаса. Торопливо разбираю вещи и продукты: хочется, чтобы к приходу Юлиана все было аккуратно разложено.

Но кажется, можно было не торопиться: не ведут долго — настолько, что я успеваю приготовить еду. Для готовки есть общая кухня на шесть комнат — в мой приезд занято всего три. Там почему-то целых шесть электрических чайников, много разной посуды (даже устройство для лепки пельменей!), два холодильника, две плиты. Душ и туалет тоже общие.

Ужасно тяжело ждать, когда ты уже здесь, в помещении для свиданий, и вы вот-вот встретитесь. Каждые несколько минут бегаю из комнаты на кухню, смотрю в щели на окнах, где не наклеена пленка. Ничего не происходит. Разглядываю интерьер: в коридоре много полок для цветов, но нет ни одного цветка, несколько плакатов «Терроризму — нет!», стенд с правилами. На кухне и в коридоре висит список предметов:

  Полки для растений — 12 шт.

  Стенд информационный — 1 шт.

  Голова льва — 1 шт.

Не представляю, сколько времени прошло: фитнес-браслет с часами я даже не пыталась проносить, а местные часы во всех помещениях показывают разное время.


Наконец приводят Юлиана. Нелепо кидаюсь к нему в коридоре, но фсиновец должен довести его до комнаты. Долго обнимаемся. Сложно поверить, что вот он, здесь, действительно рядом, и его можно обнимать — и можно будет еще целых три дня. Прошу поскорее переодеться в обычные вещи: тяжело видеть его в дурацкой тюремной робе с дурацким бейджиком с дурацкой фотографией, напечатанной так, что он похож на маньяка-рецидивиста.

Все непривычно и неловко: это первый раз за четыре года, когда мы наедине. Единственный раз за это время мы обнимались на нашей свадьбе два с половиной года назад: мы поженились ради свиданий, к браку никто из нас серьезно не относился. Это было в мрачном помещении для встреч с адвокатами, пока регистраторка ЗАГСа зачитывала свою речь, а сотрудник ФСИН и участницы Общественной наблюдательной комиссии неловко разглядывали потолок. Тогда у нас было минут 15, причем последние пять сотрудник без конца говорил: «Ну все, хватит, наобнимаетесь еще».

Непонятно, что делать, что говорить: сильно отвыкла, и даже поцеловаться мы решаемся только где-то через час. Первый секс тоже неловкий: чувствую себя стесняющимся подростком. Это ощущение скоро проходит, и становится понятно: нам все-таки очень комфортно рядом, несмотря на эти четыре года. Отчасти они нас только сблизили: кажется, когда проходишь через такое вместе с человеком, вы уже не можете не быть близки.


Когда рассказываю Юлиану про свою жизнь, чувствую себя Мэлом Гибсоном из мема с окровавленным Иисусом. Машинально начинаю: «В Тбилиси, конечно, классно, но сложно находить вегетарианские штуки», — и тут же одергиваю себя: Яна, алло, он тут практически баландой питается, какие вегетарианские штуки. Или: «Жалко, что из-за коронавируса толком никуда не поехать» (а он выйти никуда не может). Делюсь этим ощущением с Юлианом, пытаясь описать мем словами — благодаря подруге, которая распечатывает ему мемы, он понимает, о чем я.

Когда Юлиан рассказывает про свою жизнь, я буквально плачу. Пытаюсь сдержаться, но одно дело — знать обо всем в теории, читать в письмах, другое — оказаться совсем рядом, в колонии, видеть Юлиана перед собой и ощущать, что он так живет каждый день. Подъем в шесть утра, обязательный просмотр телевизора, куча странных правил, жизнь по режиму и постоянный контроль.

Накрывает ужасным чувством несправедливости, что такого классного и близкого мне человека забрали и заставили жить дурацкой и мрачной жизнью. И сделать с этим никто ничего не может.


На стенах в коридоре таблички с выжженными на них надписями: на дверях с номерами комнат, на двери в душ, на стенде. Атмосфера чем-то напоминает детский сад. Юлиан говорит, что в бараке так же: те же деревянные таблички, а еще растения, аквариум и даже черепаха, которая ходит по бараку. Шутим: «Что за страна — даже черепаха сидит».

Мы вообще много шутим и смеемся — даже если это и копинг-механизм, то сближающий, и юмор у нас схож.


— Как дела в России?

— Все уехали или сели.

— Я вот сел.

— А я уехала.


Весь день ощущение, что мы проходим процесс сближения заново, только в ускоренном режиме. По рассказам других партнерок политзаключенных, с которыми я общаюсь, на длительном свидании вообще все в ускоренном режиме, и вы как будто проживаете потерянные годы за три дня: быстро ссоритесь из-за какой-нибудь ерунды, быстро миритесь, много занимаетесь сексом, мало спите.

Про сон договариваемся так: я обычно ложусь в два часа ночи, Юлиан по режиму — в десять вечера. Значит, середина на полуночи. Кстати, время я наконец-то знаю: у Юлиана есть наручные часы. Не то чтобы у нас хоть раз получилось: как вообще заснуть и сознательно решить потратить время на сон, когда его так мало?


На следующий день просыпаюсь часов в восемь утра с радостной мыслью — у нас еще целых два дня вместе. Глаза не открываются: я не привыкла вставать так рано, но мы договорились долго не спать. Юлиан проснулся в шесть и просто лежал рядом, обнимая меня: у него режим.

— Все-таки исправительная колония реально исправляет: мне вот режим исправила.

— Ну да, за терроризм ведь почему садятся — режим плохой.

Пока пытаюсь встать, Юлиан приносит мне кофе и бутерброды, чтобы было легче проснуться. Сложно осознать: мы годами не могли даже обняться, а вот он рядом, готовит мне завтрак и смотрит на меня теплым взглядом. Если такое будет раз в три месяца, оставшиеся полтора года уже не кажутся большим сроком.


Юлиан постоянно удивляется: можно ходить в вольной одежде, готовить и есть вкусную еду, спать в любое время на нормальной кровати и вообще делать что хочешь — очень непривычно. О том, что мы в колонии, периодически напоминают только крики «Здравствуйте, гражданин начальник» за окном: тех, кто только сюда приехал, учат жить по распорядку и правильно здороваться.

У соседей все время работает телевизор.


В коридоре обнаруживается книга отзывов (что? да!). Рядом деревянная табличка с выжженной надписью: «Уважаемые посетители! Нам важно знать ваше мнение».

«В целом все хорошо, но есть несколько минусов:

  Слишком маленький холодильник.

  Можно было бы сделать доставку продуктов. У вас ведь на территории есть магазин?

  За окном постоянно кричат хором. Это пугает».

«Были на свидании 5–8 октября 2019 года. Все понравилось. Семейство Ивановых».

В каждом отзыве — благодарность дневальному Андрею. «Особенно хочется отметить, что дневальный Андрей был вежлив». «Отдельное спасибо дневальному Андрею». «Дневальный Андрей оказался очень внимателен».

Мы никакого дневального Андрея не видели. Шутим, что, наверное, его после этих отзывов выпустили по УДО — сам и писал их разными почерками. Или что никакого дневального Андрея не существовало, просто кто-то написал это в шутку в первом отзыве, а все стали подглядывать в предыдущие и писать то же самое. Выглядеть дневальный Андрей должен, видимо, как отельный из «Отеля „Гранд Будапешт“».


Нахожу на кухне оставленную кем-то муку и решаю приготовить блинчики. Юлиан говорит, что, судя по книге отзывов, дневальный Андрей должен был принести эти блинчики нам прямо в постель, как только мы проснулись.


Почти не прекращаем обниматься, даже когда готовим еду или едим — садимся так, чтобы сохранять хоть какую-то тактильность. Разговариваем тоже всегда в обнимку или лежа друг на друге: наверстываем за четыре года.

Пытаюсь запомнить все: ощущения от прикосновений, запах, то, как он на меня смотрит. Накрывает эмоциями, не перестаю удивляться, как вообще так вышло, что я в отношениях с человеком, у которого только один большой недостаток — он сидит.


Когда Юлиан выходит из комнаты, я пишу заметки или рисую закорючки: телефона нет, и по привычке не залипнуть. Когда выхожу я и возвращаюсь, он просто сидит и смотрит в стену. Говорит, тюрьма приучила ничем не заниматься, просто ждать и о чем-нибудь думать: тебя постоянно где-то запирают и забывают. Когда вели на свидание, закрыли в какой-то комнате и забыли на пару часов, а потом туда случайно заглянул другой фсиновец и удивился: «А вы что тут делаете?» Видимо, поэтому я ждала так долго.


Юлиан рассказывает, что перед свиданием ему нужно было написать заявление на вещи, которые он хочет взять с собой. «С собой» — это даже то, что на нем. Видимо, предполагается, что без заявления идешь на свидание голым.


На стеклянной дверце шкафчика в комнате большая милая наклейка со снеговиком — еще одна вещь, которая контрастирует с общим контекстом тюрьмы. Слышно, как за окном убирают снег. Сначала звук кажется уютным, потом вспоминаю, что снег бесплатно весь день убирают зэки. Тех, кто убирает снег, здесь, кстати, называют снеговиками.


Много разговариваем — общение через письма и звонки, которые проходят через цензоров, совсем другое. Ты все время держишь в голове, что письма кто-то читает, а еще могут не пропустить, если нарушить правила (нельзя материться, нельзя писать на английском, нельзя писать про уголовное дело — ну или просто решат, что в письме что-то не то, и оно потеряется). Юлиан говорил, что в письмах не получается ничего выражать: как будто то, что ты хочешь сказать, прогнали через несколько языков в гугл-переводчике, а потом обратно.

На коротких свиданиях ты все время видишь цензора, и есть ощущение, будто вы встретились втроем. Теперь наконец-то не так, и общаться получается совсем естественно. Я хоть и думаю, что в комнате есть прослушка (или даже камера), хотя бы не вижу цензора прямо перед собой.


Периодически в разговоре случайно бросаю слова, которые Юлиан не знает, потому что не может пользоваться соцсетями и вообще интернетом — например, объясняю, что такое кринж и кто такие инцелы. Зато тиктоки он знает лучше меня: их показывают по телевизору, который заключенные по правилам внутреннего распорядка должны смотреть по пять часов в день.

В обратную сторону это тоже немного работает: когда Юлиан говорит, что в бараке есть «петух», я буквально представляю себе петуха, который кукарекает и мешает спать. Только потом понимаю.


Последний раз, когда мы виделись с Юлианом на воле, у него была борода и слегка отросшие волосы — в них можно было запустить пальцы. Сейчас волосы миллиметра два, и он говорит, что по местным меркам они слишком длинные. Бороды тоже нет — есть отрастающая щетина, которая исцарапала мне весь подбородок. Ее никак не сбрить: проносить бритвы на свидание нельзя. Целуюсь через боль.


Вечер третьего дня. Я думала, меня накроет тоской, но пока чувствую только заряженность и тепло. Юлиан говорит, что чувствует так же. Мне сильно не хватало положительных воспоминаний, который перекрывали бы весь мрак, и теперь они есть. Кажется, теперь все должно быть как-то проще.


В последнее утро тоже просыпаюсь с мыслью: «Еще целых три часа вместе!»

Меня выводят в 11 утра, Юлиана выведут позже. Забираю вещи и вызываю такси — с трудом, потому что на территории колонии, видимо, глушат связь и телефон почти не ловит. Весь день придется провести в Сегеже: единственный поезд в Питер ходит поздно вечером.

Доезжаю до вокзала, оставляю там вещи, иду работать в ближайшее кафе. В телефоне гора уведомлений за три дня и куча вопросов, которые нужно решить. Когда разгребаю, иду гулять по городу: мрачный Русский Север, вывески из 90-х, обшарпанные дома. Обхожу за полчаса большую часть города и снова иду в кафе — уже то, которое работает допоздна.

Оно больше напоминает ресторан, и к вечеру тут заняты почти все столики. В основном людьми, похожими на сотрудников колонии, которая здесь почти что градообразующее предприятие. Пока они играют с детьми и чокаются с женами, пытаюсь работать с телефона, но сложно думать о чем-то, кроме Юлиана и свидания. Не выдерживаю и пишу письмо, хочется зафиксировать ощущения и поделиться ими с ним. Фитнес-браслет вибрирует: «Вы слишком долго сидите». Не знаю насчет меня, а Юлиан точно слишком долго.


Поезд, Петербург, весь следующий день сплю без сил. Просыпаюсь от звонка Юлиана — он может официально звонить по 15 минут, обычно от раза в неделю до раза в месяц. Не думала, что ему дадут позвонить так быстро. Голос радостный: «Я понял, что в следующий раз могу спать и по пять-шесть часов. Тогда у нас будет больше времени».

20 декабря


Со свидания прошел почти месяц, а значит, всего два месяца до следующего. Теперь полтора года кажутся бóльшим сроком, чем раньше, а встречи раз в три месяца — редкими. Все одновременно и проще, и тяжелее. Проще — потому что теперь у меня есть теплые воспоминания и уверенность в том, что после его освобождения все будет хорошо. Тяжелее — потому что стало сложнее ждать, а еще общаться с другими людьми: они не Юлиан, а Юлиана у меня забрали.

Невыносимо, что нельзя просто позвонить и сказать, как я скучаю. Или отправить песню, которая мне понравилась. Остается только ждать 15-минутного звонка, который может застать меня в любой момент. Жду.

Месяц спустя

Cкрыть

Обложка: vitaly – stock.adobe.com

Share
скопировать ссылку

Читайте также:

Как бывшие заключенные ищут работу
Как бывшие заключенные ищут работу Легко ли найти работу, выйдя из тюрьмы, и сколько лет придется доказывать профпригодность
Как бывшие заключенные ищут работу

Как бывшие заключенные ищут работу
Легко ли найти работу, выйдя из тюрьмы, и сколько лет придется доказывать профпригодность

Под маркой: Люди, которые пишут письма
Под маркой: Люди, которые пишут письма Кто предпочитает в 2018 году имейлам «Почту России»
Под маркой: Люди, которые пишут письма

Под маркой: Люди, которые пишут письма
Кто предпочитает в 2018 году имейлам «Почту России»

«ФСБ считает моего мужа террористом»
«ФСБ считает моего мужа террористом» Жена петербургского антифашиста Игоря Шишкина — о том, как ее муж пошел гулять с собакой и оказался за решеткой
«ФСБ считает моего мужа террористом»

«ФСБ считает моего мужа террористом»
Жена петербургского антифашиста Игоря Шишкина — о том, как ее муж пошел гулять с собакой и оказался за решеткой

Дом закрытых дверей: Что происходит в московских спецприемниках
Дом закрытых дверей: Что происходит в московских спецприемниках Порядки учреждения, куда попадают за митинги, твиты и езду в пьяном виде
Дом закрытых дверей: Что происходит в московских спецприемниках

Дом закрытых дверей: Что происходит в московских спецприемниках
Порядки учреждения, куда попадают за митинги, твиты и езду в пьяном виде

Тэги

Сюжет

Места

Прочее

Новое и лучшее

Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро»

Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика»

Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина

Первая полоса

Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии
Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии
Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии

Думаю, как все закончить: «Все прошло хорошо» — мастерский фильм Франсуа Озона об эвтаназии

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Туалетный шик: В каких московских ресторанах самые интересные уборные

Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро»
Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро» С первого «сборника хитов» группы — «Избранное»
Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро»

Велопрогулка по промозглой Москве в клипе «Макулатуры» на новую песню «Нутро»
С первого «сборника хитов» группы — «Избранное»

Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика»
Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика» Рассказываем, как чекать свои привилегии и стать этичнее
Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика»

Дискриминация и секс-позитивность: Подкаст The Village «Неновая этика»
Рассказываем, как чекать свои привилегии и стать этичнее

Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина
Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина
Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина

Джапанди, рамен и тайяки: Японское бистро J’Pan на улице Забелина

Чем заняться в Москве с 14 по 23 января
Чем заняться в Москве с 14 по 23 января Выставка про Цоя, фестиваль экспериментальной электроники и дегустация отечественного вина
Чем заняться в Москве с 14 по 23 января

Чем заняться в Москве с 14 по 23 января
Выставка про Цоя, фестиваль экспериментальной электроники и дегустация отечественного вина

Жизнь в тюрьме, судьба оппозиции и будущее России
Жизнь в тюрьме, судьба оппозиции и будущее России Главное из интервью Алексея Навального журналу Time
Жизнь в тюрьме, судьба оппозиции и будущее России

Жизнь в тюрьме, судьба оппозиции и будущее России
Главное из интервью Алексея Навального журналу Time

«Я сделал вазэктомию»
«Я сделал вазэктомию»
«Я сделал вазэктомию»

«Я сделал вазэктомию»

Куда идти прямо сейчас: Гастрокритики и фуди советуют места для идеального бранча
Куда идти прямо сейчас: Гастрокритики и фуди советуют места для идеального бранча
Куда идти прямо сейчас: Гастрокритики и фуди советуют места для идеального бранча

Куда идти прямо сейчас: Гастрокритики и фуди советуют места для идеального бранча

Скидки, за которые надо платить: Почему программы лояльности превратились в подписки
Скидки, за которые надо платить: Почему программы лояльности превратились в подписки И какие новые варианты появились недавно (есть даже на поездки в метро)
Скидки, за которые надо платить: Почему программы лояльности превратились в подписки

Скидки, за которые надо платить: Почему программы лояльности превратились в подписки
И какие новые варианты появились недавно (есть даже на поездки в метро)

«Черная книга» эпохи Собянина
«Черная книга» эпохи Собянина 30 исторических зданий, которые потеряла Москва в прошлом году
«Черная книга» эпохи Собянина

«Черная книга» эпохи Собянина
30 исторических зданий, которые потеряла Москва в прошлом году

Что покупать в весенней коллекции Uniqlo U
Что покупать в весенней коллекции Uniqlo U Вечная классика и базовый гардероб в обновленных расцветках
Что покупать в весенней коллекции Uniqlo U

Что покупать в весенней коллекции Uniqlo U
Вечная классика и базовый гардероб в обновленных расцветках

«Событие» Анни Эрно: Почему история нелегального аборта во Франции 60-х актуальна и сейчас
«Событие» Анни Эрно: Почему история нелегального аборта во Франции 60-х актуальна и сейчас
«Событие» Анни Эрно: Почему история нелегального аборта во Франции 60-х актуальна и сейчас

«Событие» Анни Эрно: Почему история нелегального аборта во Франции 60-х актуальна и сейчас

«Спасите мою душу»:
Спецпроект
«Спасите мою душу»: С чем боролись художники, создавая свои работы
«Спасите мою душу»:
Спецпроект

«Спасите мою душу»:
С чем боролись художники, создавая свои работы

Скорее всего, вы пьете не настоящий матча. Как цветной напиток стал великим московским обманом
Скорее всего, вы пьете не настоящий матча. Как цветной напиток стал великим московским обманом
Скорее всего, вы пьете не настоящий матча. Как цветной напиток стал великим московским обманом

Скорее всего, вы пьете не настоящий матча. Как цветной напиток стал великим московским обманом

Как Пол Томас Андерсон переосмыслил жанр подростковой драмы в «Лакричной пицце»
Как Пол Томас Андерсон переосмыслил жанр подростковой драмы в «Лакричной пицце» Алиса Таёжная — о главном фильме этой зимы
Как Пол Томас Андерсон переосмыслил жанр подростковой драмы в «Лакричной пицце»

Как Пол Томас Андерсон переосмыслил жанр подростковой драмы в «Лакричной пицце»
Алиса Таёжная — о главном фильме этой зимы

Кто такие охотники за северным сиянием и как его увидеть под Петербургом
Кто такие охотники за северным сиянием и как его увидеть под Петербургом
Кто такие охотники за северным сиянием и как его увидеть под Петербургом

Кто такие охотники за северным сиянием и как его увидеть под Петербургом

Чайная пара, кружки и целый сервиз: Где покупать красивую посуду
Чайная пара, кружки и целый сервиз: Где покупать красивую посуду
Чайная пара, кружки и целый сервиз: Где покупать красивую посуду

Чайная пара, кружки и целый сервиз: Где покупать красивую посуду

Монеточка обвинила Mash в раскрытии ее московского адреса
Монеточка обвинила Mash в раскрытии ее московского адреса Выяснили, стоит ли судиться в такой ситуации
Монеточка обвинила Mash в раскрытии ее московского адреса

Монеточка обвинила Mash в раскрытии ее московского адреса
Выяснили, стоит ли судиться в такой ситуации

«Пять гребаных лет за говно»
«Пять гребаных лет за говно» Что пишут в соцсетях про уголовное дело против автора инсталляции в виде какашки
«Пять гребаных лет за говно»

«Пять гребаных лет за говно»
Что пишут в соцсетях про уголовное дело против автора инсталляции в виде какашки

Подпишитесь на рассылку