24 февраля, среда
Юг
Юг
Войти
Люди в городе7 сентября 2020

Люди с чужими органами Каково пережить пересадку сердца, почки и легких

Люди с чужими органами

Если собственный орган человека не справляется, сегодня можно сделать пересадку. Ее можно ждать несколько лет, а жизнь в ожидании и с плохо работающим сердцем, почкой или легкими обычно похожа на ад с постоянным приемом лекарств. The VIllage нашел людей, которым удалось дождаться пересадки, чтобы поговорить с ними и о том, что изменилось в их жизни и характере с новой частью тела. Один из согласившихся на интервью, 23-летний Даниил Бобрышев, умер 17 августа после отторжения пересаженных легких, не успев поговорить с нами.

Лев Тугарин

22 года

Cердце


Людям с пересаженными органами нельзя знать, кто их донор. Но Лев провел расследование и узнал. После этого он даже повторил путь человека, чье сердце бьется у него внутри. Человека, который погиб в горах. После похода на Эльбрус Лев написал об этом книгу.

Расследование о доноре и поход в горы

О доноре я знать не должен. Никто из персонала больницы секрета мне не выдал. Но я тот еще Шерлок Холмс и провел собственное расследование. Я изучил несчастные случаи, которые происходили за некоторое время до моей пересадки, и нашел упоминание о молодом человеке, который серьезно пострадал в горах Эльбруса, после чего находился на аппаратах жизнеобеспечения. В новостях не было его имени или ссылок на профиль во «ВКонтакте», но все это было в комментариях.

Молодой человек состоял в группе походников, часто выкладывал фото и видео из своих путешествий. Его семья создала в социальных сетях группу помощи/памяти, где публиковались отчеты о его состоянии здоровья, собирались средства на лечение. К сожалению, лечение не помогло. Как я понял, до несчастного случая погибший говорил жене, что хочет пожертвовать органы после смерти. Жена боролась и спорила с его родителями на эту тему: они верующие люди и хотели оставить тело целым. Но в итоге она сумела настоять на своем. И когда у молодого человека была зафиксирована смерть мозга, еще некоторое время его продержали на аппарате, чтобы изъять органы.

После пересадки я еще год занимался реабилитацией и подготовкой к восхождению на Эльбрус. Я всегда был авантюристом и хотел приключений, поэтому в горы пошел бы в любом случае. Но все же на мое решение повлияла смерть донора на этом прекрасном спящем вулкане. Мне хотелось лично взглянуть, что же в нем такого особенного, что ради него рискуют жизнью. В какой-то мере мне хотелось отдать дань уважения этому молодому человеку и его семье. На подступах к Эльбрусу я оказался примерно в день годовщины смерти моего донора и встретил там его жену, которая пришла к месту трагедии, чтобы попрощаться. Я много времени провел на ее страницах в социальных сетях, поэтому узнал ее, а она понятия не имела, кто я такой.

Так уж получилось, что она увидела меня без футболки, когда я переодевался после купания в источнике, и рассмотрела шрам на моей груди. Она не задала никаких вопросов, а я решил не торопиться с признаниями и догадками. Тем более вдруг я все-таки неправ и это все просто совпадение? Зато после возвращения я взял себя в руки и написал ей. Она подтвердила мои догадки, но на мой рассказ среагировала с прохладцей, а потом и вовсе перестала отвечать на сообщения.

При восхождении мне повезло, и я никуда не упал, мне не пригодился ледоруб. Я использовал трекинговые палки и «кошки» на ботинках. На моем пути не было отвесных скал и трещин в ледниках, которые обычно представляются при слове «альпинизм». Подъем проходил по плавному куполу вулкана, поэтому на первый план выходила не техника, а выносливость и упорство. Собственно, все это приключение было способом доказать самому себе, что я могу управлять своей судьбой и не оглядываться на ограничения. Мне хотелось ощутить яркие эмоции, всплески адреналина. Если постоянно откладывать мечты, то жизнь просто пройдет мимо. И это обиднее и неприятнее, чем рискнуть и не справиться.

Мгла и холодок внутри

Мышцы моего сердца с рождения были слабыми и не могли в полной мере справляться с перекачкой крови. Долгое время мое состояние корректировали с помощью лекарств, диеты, терапии и физических ограничений. В раннем детстве мама запрещала мне почти любую активность, например бег и катание на велосипеде или самокате. Серьезные симптомы, вплоть до сильных болей и обмороков, появились лет в 13–14. До того все обходилось постоянной бледностью, тахикардией и тому подобным. В последний год перед операцией ситуация обострилась, я мог в любой момент упасть в обморок. Постоянно пил лекарства, но они не всегда помогали.

Приступы всегда начинались неожиданно. Это было очень неприятно. Перед глазами была мгла, а в сердце, животе и легких — острая боль. Я бледнел, сильно кашлял, сползал по стеночке, не мог вдохнуть воздуха и иногда сильно паниковал, готовясь вот-вот расстаться с жизнью. Со стороны это выглядело жутко. А я привык. Только злился на свою беспомощность и на окружающих людей, которые сильно пугались, звонили врачам или вовсе везли меня в больничку, вместо того чтобы достать мои таблетки. Зато тогда я мог ходить в школу и заниматься обычными делами, хоть и быстро утомлялся и чувствовал отдышку, головокружение.

Каждый раз, когда я вспоминаю то время, чувствую неприятный холодок внутри. Я понимаю, что упустил очень многое. Самое неприятное в болезни — это ограничения и запреты. В детстве мои сверстники носились по улице, прыгали с гаражей, устраивали ролевые игры по «Хоббиту», ночевали в лесу, а я сидел дома, читал и писал фанфики. Моим спасением были социальные сети, с помощью которых я общался с людьми и даже пытался заводить отношения. Я, конечно, выходил на улицу, но мне всегда нужно было быть осторожным и не напрягаться. Вообще, мое сердце могло отказать в любую минуту.

Мама строго за мной следила — я бы сказал, с ее стороны был гиперконтроль. Она не хотела отпускать меня даже пройтись по пляжу, а уж окунуться в море было целым событием. В подростковом возрасте я протестовал, что приводило к печальным последствиям. Однажды я сбежал из дома, весь день мотался по округе, объелся чипсами и фастфудом. Вечером у меня поднялось давление, сердце сильно заболело, пришлось вызывать скорую.

Кроме физической ограниченности, я ощущал напряженность в общении с окружающими. Мне казалось, что люди сдерживаются и общаются со мной по-другому. Например, стараются не рассказывать о развлечениях и приключениях, подбирают слова, боятся задеть. Поэтому даже самое доброе отношение я воспринимал с настороженностью.

Операция и темная пелена после

Мама не хотела, чтобы я делал операцию. Она придерживалось традиционной терапии: все так же принимать лекарства, сидеть дома или в больничной палате (или жить в оздоровительном лагере). Она много читала и слушала про сложные операции, учитывала мнение «бабушек на лавочке», поэтому боялась серьезных последствий для здоровья. Самое опасное — это шанс не пережить операцию. Да и потом, мне же распилили грудную кость и заменили сердце новым — это даже звучит невероятно сложно. Найти подходящее сердце тоже трудно. С другими органами проще, есть ведь родственное донорство, то есть когда парный орган (почку, например) могут отдать родители, братья или сестры. А сердце можно забрать только посмертно и сразу после гибели человека. Или должна быть зафиксирована смерть мозга, а само тело, чтобы сохранить его функции, еще некоторое время поддерживают аппараты.

У пересадки сердца действительно множество противопоказаний. Но в основном маму пугали иммунодепрессанты, которые мне придется принимать всю оставшуюся жизнь. Из-за их воздействия любая инфекция в моем организме переносится сложнее. С ослабленным иммунитетом легко может подцепить пневмонию, заиметь проблемы с почками и легкими, гипертензию. Также возрастает риск онкологических заболеваний. Но мне это было неважно: я уже привык принимать много таблеток. Так что, когда мне исполнилось 18 лет, я собрал документы и встал в очередь на пересадку.

Я всегда относился к трансплантации с надеждой. Не занимался самообманом и не воображал себе сладкую жизнь, крылья за спиной и полную свободу. Так что после операции столкнулся именно с тем, к чему готовился. В первое время я часто посещал врача, сдавал анализы, делал рентген, тесты на инфекции, электрокардиограмму, эхокардиографию, контролировал давление. Но в итоге после однозначно лучше, чем было до, и потому я доволен. Мама тоже изменила свое мнение и сейчас рада, что я переупрямил всех и решился.

Ждал пересадки я чуть больше полугода и за это время уже устал волноваться. Так уж вышло, что по природе я человек эмоциональный, но соображаю не слишком быстро. Когда мне сообщили о том, что готовят к операции и проведут ее «прямо сегодня», я отнесся к этому относительно спокойно, но зато через некоторое время эмоции меня догнали и так врезали, что я чуть не отъехал, не дожидаясь наркоза.

В больнице все старались сделать мою жизнь проще, а состояние — лучше. И все равно я не хочу и не могу вспоминать то время. В памяти оно будто покрыто темной пеленой, и, оглядываясь назад, я помню только яркие вспышки эмоций: то боль и отчаяние, то радостную надежду, то ужасную усталость, то всплеск активности… В то время я сильнее всего ненавидел свою болезнь, ненавидел то, что она сделала со мной. Не любил и не понимал себя. Не знал, это я сам такой слабый, аморфный и дерганый или это она заставила меня быть таким. Ненавидел себя за то, что не было сил сопротивляться. Короче, довольно мерзкое ощущение.

Сразу после операции подцепил простуду и мучительно кашлял неделю. Чувствовал себя настолько хреново, что не было сил даже на ругань. Я просто валялся и старался не шевелиться, мечтая побыстрее снова заснуть. Но в целом все прижилось относительно быстро.

Отторжение сердца и автобиография

После Эльбруса я поступил в университет на психолога. До начала пандемии я подрабатывал методистом в частном детском садике и курьером. Но после отмены изоляции садик разорился, а развозить заказы не могу, пока есть опасность заразиться коронавирусом. Так что сейчас я безработный и живу на пособие в 4 400 рублей. У меня третья группа инвалидности.

Я не стал другим человеком, а стал собой еще больше, чем раньше, как бы странно это ни звучало. Я всегда хотел приключений и адреналина, а после операции ограничения отвалились сами собой. Никого не призываю жить так, как я. Мой способ не очень-то и здравый. Я соблюдаю только две рекомендации: точный прием препаратов и диетическое питание. Лекарства я принимаю строго по схеме, без сбоев, и хотя бы из-за этого меня точно не упрекнуть. Сейчас я принимаю специальные препараты, которые подавляют иммунитет. Если не принимать — организм отторгнет сердце.

Врачи советуют мне избегать физической нагрузки и стрессов. Нельзя поднимать тяжести, нельзя долго находиться на солнце и загорать, нельзя заниматься бегом. Все это я нарушал, и не раз. Во время восхождения мой рюкзак весил больше 13 килограммов. Запас продуктов был достаточно скромным, чтобы не нагружать в рюкзак лишний вес, поэтому я сильно похудел. В один из дней я чуть не отключился от обезвоживания, жары и усталости.

Но я не один такой непослушный. Например, я подписан в инстаграме на парня, который после пересадки накачался как Шварценеггер в его лучшие годы. Видимо, мы до пересадки настолько наелись ограничений, что в итоге просто наплевали на возможную опасность и живем сегодняшним днем. Ведь несчастье может случиться с человеком даже дома в собственной постели.


Друзья, знакомые и даже незнакомые люди, узнав мою историю, хотели услышать подробности, посмотреть шрам на груди, задать кучу личных вопросов. А я долгое время морозился и ничего не рассказывал. Меня мучили страхи, комплексы и неуверенность в правильности своих поступков. Мыслемешалка в голове по ночам сводила с ума. В итоге я решил написать о себе книгу и тем самым разобраться сразу с двумя зайцами: с интересом окружающих и со своей головой. К тому же тягу к графомании я чувствовал с раннего детства.

Я назвал свою книгу «Безнадежный», так как это слово долгое время полностью характеризовало меня. Меня преследовала болезнь, одиночество, физическая и душевная боль. В походе я повторял это слово раз за разом. Когда у меня сломалась бензиновая горелка и я остался без горячей пищи. И когда часть моих пищевых запасов украли милые зверьки — евражки. И когда получил небольшую травму плеча и тащил рюкзак, стараясь не двигать рукой, чтобы не взвыть от боли. И когда жарился на солнце, и когда попал под град. Однако я ни о чем не жалею: ни об операции, ни о походе на Эльбрус.

Анна Анисимова

33 года

Легкие


Анна — пятый человек в России, которому сделали пересадку легких. Сделали со второй попытки. Сейчас она помогает людям, ожидающим трансплантацию легких.

Моя операция была пятая в России. До меня прошли две удачные и две не очень удачные: девушки умерли из-за осложнений. После операции у человека практически нет иммунитета, поэтому нужно лежать в стерильном боксе около месяца, куда не попадет вирус или инфекция. Особенно опасна, конечно, пневмония. Когда приехала на трансплантацию, постоянно спрашивала врача: «А что я буду делать после операции?» Я не понимала, как живут здоровые люди, чем наполнять весь день.

Операция со второй попытки

Первую пересадку легких в России сделали в 2011 году — Ольге Мороз. Я увидела сюжет о ней по телевизору. Она хорошо ходила и могла даже немного пробежать — это выглядело как прорыв. Уже на следующий день мне позвонил врач и сказал, чтобы я тоже готовилась к операции. Мы начали обзванивать благотворительные фонды, чтобы меня перевезли в Москву: ехать на поезде было нельзя, потому что даже с кислородной поддержкой я уже не могла ходить. В итоге фонд «Кислород» дал реанимобиль, в котором меня и перевезли.

Я ждала пересадки всего три месяца. У всех, кто ждет пересадку, есть ощущение, что тебя забыли: «Всех вызывают, а меня никто не помнит». Мама мне тоже говорила: «Таня, нас никто не помнит». Но я так не считала. Самой большой проблемой было, конечно, что нужно было жить неподалеку от больницы, чтобы успеть моментально приехать на операцию, когда орган найдется. Мне повезло, и я не снимала квартиру — жила у тетки.

Весь день занимали ингаляции и упражнения. Ингаляции, правда, перед операцией уже не помогали: я вдыхала, а оно не вдыхалось. Кроме этого, я ничего не делала: просто ела, чтобы набрать вес для операции. Мое состояние не было подавленным. Врач сказала, что я в принципе не подвержена депрессии.

Были зима, жуткий гололед, по телевизору в то время рассказывали, что люди бьются на машинах. Мама говорила: «Должны же быть среди них доноры. Эти же люди все равно умерли. А так хотя бы не зря». Через день меня вызвали в больницу. Я так испугалась. Но на следующий день мне пришлось вернуться домой, потому что по анализам стало понятно, что орган не подошел. Через день меня вызвали опять.

В этот раз я не боялась. К тому же мне сказали, что один человек уже четыре раза приезжал и у него четыре раза отменялась операция. В этот раз все удалось, я проснулась с новыми легкими. Операция длилась 18 часов, хотя обычно — от 6 до 12. С тех пор у меня волнообразный шрам от подмышки до подмышки прямо под грудью.

После пересадки еще какое-то время в легких есть мокрота, плюс не работают мышцы, отвечающие за легкие, — они должны срастись за месяц-два. В это время нужно постоянно кашлять, даже если не хочется, делать ингаляции и дыхательные упражнения. Через три месяца после пересадки я могла ходить. Через год объем легких увеличился до максимального, и я могла бегать.

До операции: жизнь по расписанию

У моих родителей нет муковисцидоза, но у обоих поврежденный ген. У меня же болезнь проявилась с пяти лет. Я из Богородицка, маленького города в Тульской области, и здесь просто не знали о такой болезни. Меня лечили от туберкулеза, бронхита, кашля, назначали разные травы. Правильный диагноз поставили только в семь лет.

До 18 я жила нормально: могла без проблем ходить, но школу не посещала. В первом же классе через три недели после начала года я заболела пневмонией, которая протекала с осложнениями: у меня слиплось легкое (ателектаз — спадение части легкого. — Прим. ред.). Мама решила, что мне лучше учиться дома. Плюс я все время кашляла. Мокроты у меня всегда было много. Я делала специальные упражнения, чтобы отхаркивать мокроту, а через несколько часов она снова заполняла легкие. Весь мой день был расписан: ингаляции, таблетки, упражнения, отдых. До 13 лет один-два раза в год я лежала в больнице. Потом каждые три месяца, а после ставила капельницы на дому.

К 17–18 годам у меня появились спайки в легких, болело под ребрами. Я уже не могла бегать и ходила с трудом. Если спешила на автобус или на встречу, надо было обязательно остановиться, чтобы отдышаться. После школы я никуда не поступала. Колледж в нашем городе мне не нравился, а ехать в другой город я побоялась. Да и родители не поддержали: с лекарствами тогда были перебои, вдобавок мне было бы тяжело жить одной — из-за болезни я практически не могла сама готовить. Лекарства мне не помогали, с каждым днем становилось все хуже. Я не могла спокойно дышать, даже когда сидела. Все время как будто не хватало кислорода.

Жизнь с чужими легкими

У меня легкие от парня, но я знаю только, что ему было 26 лет. Даже не могу пойти свечку поставить. Я не верующая, но ради него пошла бы в церковь. Конечно, я хочу больше про него узнать, пообщаться с его родителями, но врачи мне ничего не говорили по закону.

У всех людей, кому делали пересадку, есть риск отторжения органа. Оно может быть хроническим или острым. Хроническое развивается со временем практически у всех. У кого-то быстрее, у кого-то медленнее: от года до 20 лет. Наш иммунитет все равно понимает, что внутри чужой орган. Но с этим отторжением можно жить: его купируют таблетками. Острое отторжение может случиться в первый год. Оно протекает очень быстро и, как правило, приводит к смерти. Можно сделать повторную пересадку: такой был случай у Ольги Мороз, но она не пережила вторую операцию.

Хроническое отторжение может произойти из-за того, что человек вместо одного препарата начинает принимать другой. Например, в больнице дают оригинальные препараты, а после выписки — российские лекарства. Мне каждые полгода звонят и говорят, что переведут на дженерики (копия лекарства, имеющая в составе оригинальное действующее химическое вещество. — Прим. ред.). Говорят, денег мало, поэтому готовьтесь. Но пока я получаю оригинальные препараты. Потом, наверное, придется покупать за свой счет оригинал, если врач скажет, что нельзя принимать другие лекарства. Еще аптеки могут сначала выдавать препарат одной фирмы, а потом препарат другой, потому что у них одно действующее вещество. Но все фирмы делают таблетки по-разному.

Я лечусь буквально при каждом чихе. Если я чем-то заболеваю, сразу в профилактических целях делаю ингаляцию. Серьезных болезней у меня не было, хотя и обычные ОРВИ протекают сложнее, чем у здоровых людей, и могут привести к бронхиту. Я стараюсь не общаться с людьми в замкнутых помещениях. Если человек кашляет в комнате со мной, я ухожу или надеваю маску, которые у меня всегда были с собой еще до коронавируса.

Для меня новая жизнь была большим шоком. Я привыкла к жизни с лишениями. Одна функция отпала — например, не можешь бегать — ну хорошо. Не можешь сам дойти до остановки — просишь кого-то, чтобы тебя подвезли. Раньше я всегда ходила только в сопровождении — на случай, если мне станет плохо. Были ситуации, когда я не могла дойти ни до туалета, ни до кухни. В первый год после операции мне было очень страшно выходить из дома одной. К тому же еще и без специальных баллончиков, которые разжижают бронхи.

У меня инвалидность, но я работаю в благотворительной организации «Своя атмосфера». Также с 2015 года вместе с подругой, которой тоже пересадили легкие, мы ведем группу во «ВКонтакте» для людей, нуждающихся в трансплантации легких. Сейчас группа переросла в общественную организацию. Мы консультируем, проводим пикники для людей с пересаженными легкими и берем интервью у врачей. Консультировать приходится много. Некоторым людям, конечно, нужен профессиональный психолог, потому что не у всех ситуация как у меня: когда привык с детства, что болеешь. Им тяжело постоянно просить других о помощи. Порой мы перевозим анализы крови людей, которые нам пишут, из одной больницы в другую либо сами отвозим пациентов в центр. Оксана вот недавно сняла кино, как люди с пересаженными легкими ходили в поход в горы.

Самый частый вопрос, который мне задают, — ощущаю ли я, что во мне орган другого человека. Ответ: нет, никак не ощущаю. Как будто легкие мои. Особенной я себя тоже не ощущаю. Не знаю, изменил ли орган как-то меня, но в любом случае мой характер стал другим из-за большого стресса. Знакомые говорят, что я стала более решительной и резкой.

Я очень боюсь снова зависеть от кого-то. Этот страх неистребим, я всегда думаю об этом. Первое время после операции мне даже снилось, что я задыхаюсь.

Кирилл

34 года, водитель-дальнобойщик
Почка


Главное событие в жизни Кирилла — операция по пересадке почки после 11 лет ожидания. Кирилл до сих пор помнит имена всех друзей, врачей и медсестер из больницы. После пересадки мужчина хотел стать врачом, но не получилось.

В этом году будет 21 год, как мне сделали пересадку. Можно сказать, что почка прижилась, но риск отторжения все равно остается. Это может произойти из-за любой болезни или, например, из-за нашей экологии.

О моей операции знает только узкий круг людей. Многие, когда узнают, что ты пересадочный, начинают относиться к тебе как к неполноценному. При прохождении медосмотров я скрываю, что у меня была пересадка: если сказать правду, меня зарубят. Мне можно работать только с большими ограничениями, а такой работы у нас в стране нет. Да и работодатели не хотят брать на себя ответственность за меня. Мне нельзя чуть ли не на улице находиться — только сидеть дома и смотреть в окно. Однажды я работал водителем и заболел. Работодателю позвонили из поликлиники и сказали: «Чего он у вас работает водителем, когда ему нельзя переохлаждаться, перегреваться, контактировать с бензинами, маслами?» Ну а что мне делать? Мне надо как-то жить, помогать маме. Начальник предложил мне другую работу.

Жизнь привела меня в дальнобой. Когда устраивался на работу, скрыл пересадку. Если я расскажу про свои хронические заболевания, начальник покрутит у виска, а на мое место возьмут здорового человека — зачем им инвалид? Хотя у нас даже есть закон, по которому, если организация берет на работу инвалида, она может платить меньше налогов. Но у такого человека будет сокращенный рабочий день, да и предложат работу максимум дворником.

Я встаю в шесть утра и работаю до пяти вечера. В день наматываю по 400–500 километров. Физически, конечно, бывает тяжело, но тут главное — втянуться. Работа водителем вряд ли относится к тяжелому физическому труду. Я считаю, что риска для моего здоровья на такой работе нет. Если, конечно, придерживаться определенных правил и самоконтроля. То есть принимать вовремя лекарства, вовремя кушать. Не рвать жилы и тепло одеваться. На новых иномарках комфортно работать — не то что на наших машинах. Раньше постоянно случались поломки — приходилось ремонтировать машину прямо на улице. А сейчас максимум, что я делаю, — это даю инструкции механикам.

Банда в больнице и три почки

Ближе к пересадке мои почки на 90 % перестали функционировать. Раньше я сам мог ходить в туалет по-маленькому, а потом мне пришлось назначить фильтрацию, чтобы собирать вредные вещества из крови. В туалет я тогда практически не ходил.

Эта история началась, когда мне было два с половиной года. После воспаления легких у меня нарушилась функция почек (точный диагноз — почечный тубулярный ацидоз, нефрокальциноз в терминальнаой стадии). Я каждый год ездил наблюдаться в больницу. А в 11 я переболел гриппом, приехал на обследование, и доктор сказал: «Еще один грипп, и все — пересадка».

Зимой я и заболел, анализы поползли вверх, и с 1997 года я два с половиной года жил в больнице, ожидая трансплантации. У меня каждый день брали анализы, через две недели сшили фистулу (искусственно созданное отверстие в теле человека, обычно для прямого доступа в вену. — Прим. ред.) и положили на диализ. Диализ — это когда кровь очищают через аппарат искусственной почки. Подключают тебя к аппарату за счет двух иголок: одна в вену, вторая в артерию через фистулу. И пропускают кровь. Очищение длится часа два с половиной и проходит три раза в неделю.

Поначалу мне не нравилось, но со временем я привык жить в больнице. Со мной лежали хорошие люди. Мы сплотились, как одна большая команда. На праздники нам устраивали концерты. У нас были хорошие воспитатели: Аня Гноенская занималась с нами рисованием, а Людмила Петровна — концертами. Обременительно было лишь первые два-три месяца, потому что хотелось домой. Но ко мне приезжали родственники, плюс в больнице всегда жила бабушка. Еще мы ездили на экскурсии. Вечерами порой лежишь уставший, в плохом самочувствии после диализа, и только кто-то скажет, что едем на экскурсию или просто покататься по Москве, — тут же вся боль усталость проходит.

Нас учили водить на той же «газели», что нас возила на прогулки. На пикники мы ходили в парк «Тропарево», порой даже без взрослых. Тогда все было не так строго, как сейчас. Видеокамер не было, весь персонал больницы нас знал. Медсестра Лариса Владимировна, когда шла на работу, думала: «Что эти трансплантаты там за ночь натворили?» В тихий час все больные спят в палатах, а мы висим в прокате кассет. Мы и дискотеки устраивали в отделении: 12 часов ночи, а мы на роликах катаемся, магнитофон вытащили. На следующий день нашему завотделением Анатолию Сутыко вставляли трендюлей, но в целом к нам относились мягко. Нас же хрен удержишь, мы по два года там лежали. Мы постоянно находили приключения на свою жопу. Помню, на территории больницы была стройка с затопленным карьером. И мы в апреле пошли туда кататься на плотах, и мой друг упал в воду — пришлось его вытаскивать. Пришли вдвоем мокрые по уши — ну и получили по шее от родителей.

У нас была своя банда: ребята от 10 до 17 лет. С некоторыми ребятами общаюсь и сейчас. Многие врачи стали для меня буквально родными людьми. Хочу всех собрать вместе, но вечно кто-то не может. Многих из банды уже нет в живых: у кого-то воспаление легких, у кого-то отторжение органа пошло после гриппа.

Пересадка почек

Пересадку я помню очень хорошо. Мне было нестрашно, я очень ждал этого момента. У меня был день рождения, мне исполнилось 14 лет, мы отметили, а через день, в ночь с 29 на 30 июня, я лег спать и никак не мог уснуть. Никто не хотел играть в приставку или смотреть кино, поэтому я просто валялся. Смотрю — кто-то на моей кровати сидит. Думал, что ребята в карты хотят сыграть, а это врач Михаил Михалыч Каабак, которому, я очень благодарен за все. Он мне по ноге стучит и говорит: «Пошли на пересадку». Время — час ночи, а обычно все вечером знают, что у кого на следующий день будет пересадка. У всех детей кровь еще раз берут, чтобы проверить на совместимость с органом, который приехал. А тут никто ничего не знал почему-то.

Стали меня готовить, раздели, закатали в простыню, повезли в операционную. Я говорю: «Лежать не буду». Они меня везут, а я сижу, болтаю. И той же ночью мне сделали операцию. Почку пересаживают не как все думают, на место своей почки, а в подвздошную область в животе, либо с левой, либо с правой стороны. Делают разрез на животе, укладывают почку, к ней подшивают артерию, мочеточники — и она работает. Две старые почки оставляют. Кому-то убирают, конечно, по показаниям. По результатам последних УЗИ, мои почки давно высохли — у меня фактически одна почка сейчас.

До пересадки я прожил в больнице два с половиной года и потом еще года четыре каждый год ездил на проверку.

Почку я постоянно чувствую, еще с первого дня. Во-первых, на ощупь, а во-вторых, у меня чувство, что внутри что-то лежит и давит. Ну и если перетрудишься, послеоперационные спайки побаливают. После пересадки я стал меньше уставать, перестало скакать давление. Появилось ощущение, что у меня миллион возможностей. При выписке мне сказали, что я здоровый человек только с небольшими ограничениями.

Русские лекарства и угроза отторжения

Лекарство мне нужно принимать всю жизнь. Оно понижает иммунитет, чтобы он не отвергал чужеродный орган. Я всегда пил препарат швейцарского производства, а лет десять назад мне сказали, что больше нет возможности его закупать. Врач дал мне телефон директора компании, которая занимается поставками, а тот говорит, что все склады забиты. Я его связал с департаментом здравоохранения — поставки возобновились на какое-то время. И вот в этом году снова мне хотят впарить какой-то отечественный аналог. А отмена препарата — это трудоемкий процесс. Почка может отреагировать нормально, а может нет. У Андрея Семенова, с которым я лежал в больнице, так и произошло. Его департамент раз в полгода менял препараты, и это привело к отторжению, хотя почка могла еще долго его радовать. Сейчас он уже год живет на диализе и ждет новую почку.

У меня в выписке написано, что мне положен конкретный препарат, а они говорят: «Мы вам дадим то же самое по химическому составу, но название просто другое и дозировка другая». Но мой врач советует не при каких обстоятельствах не менять препарат.

Отторжение может случиться и из-за простуды. Здоровый ребенок перенесет краснуху и ветрянку без последствий, а пациент с пересаженными органами от этих болезней может умереть.

Большую роль играет самовнушение: если зацикливаться на своей болячке, ничего хорошего не будет, а если стараться вести себя как здоровый человек, будет лучше. Доктор мне сказал: «Тебе можно все, ты здоровый человек, но знай об одном: ты должен держать себя в рамочках. В голове должен быть стопор. Все должно быть в меру».

Я вспоминаю о своей болезни, только когда надо пить лекарство. Пью всегда по будильнику, ем тоже. Лекарства — в девять утра и девять вечера, где бы ни находился. За 21 год ни разу прием лекарств не пропустил. Цена пропуска всем понятна — моя жизнь, моя свобода. Никому не хочется быть привязанным и раз в три дня ходить на аппарат искусственной почки.

Гриппом можно заразиться в любом месте. Поэтому в поликлиники я не хожу. Стараюсь не появляться там, где много сопливых. Я научился не загоняться на тему коронавируса — на все божья воля. Я знал некоторых людей, которые очень берегли себя, чуть ли не в инкубаторе жили — и все равно заболели и умерли. Они просто загнали себя эмоционально.

После пересадки жизнь не кончается, она начинается. Вернее, переходит в другое русло. У моих друзей детства одна гордость — они все заслуженные мастера по литрболу: днем — работа, а вечером — бухалово, в выходные — бухалово с утра до ночи. А мне неинтересно пить пиво на лавочке, мне интереснее съездить посмотреть другой город, съездить посмотреть другие страны, побывать на выставке со своими собаками. Кстати, я занимаюсь дрессировкой и выставлением собак на российских и международных выставках.Теоретически мне алкоголь нельзя, но, как сказал один доктор, алкоголь можно хороший и в умеренных количествах. А у нас качественного ничего нету, кроме спирта. Поэтому я не пью. У меня вообще с детства отвращение к спирту — не переношу его запах. Как можно эту хрень пить? Лучше лимонадик.

За время в больнице я столько смотрел на работу врачей, что решил стать врачом. Особенно из-за Михаила Михалыча Каабака — благодаря ему я хотел стать хирургом-трансплантологом. Я поступал в мединститут, но не получилось: то экзамены не сдам, то перед экзаменами заболею. Последний раз пробовал года три назад — не хватило три балла до поступления. Порой жалею, что не стал врачом, — накатывает апатия. Но, значит, бог отводит.

Share
скопировать ссылку

Читайте также:

Уволившиеся полицейские. Есть ли жизнь после ментовки?
Уволившиеся полицейские. Есть ли жизнь после ментовки? Эшник, патрульная, борец с коррупцией и конвоир
Уволившиеся полицейские. Есть ли жизнь после ментовки?

Уволившиеся полицейские. Есть ли жизнь после ментовки? Эшник, патрульная, борец с коррупцией и конвоир

В России катастрофически не хватает лекарств. Все дело в курсе страны на импортозамещение
В России катастрофически не хватает лекарств. Все дело в курсе страны на импортозамещениеО проблеме рассказывает детский онколог Александр Карачунский
В России катастрофически не хватает лекарств. Все дело в курсе страны на импортозамещение

В России катастрофически не хватает лекарств. Все дело в курсе страны на импортозамещение О проблеме рассказывает детский онколог Александр Карачунский

Как живут люди, которых не хочет лечить государство
Как живут люди, которых не хочет лечить государствоКак выжить, если у тебя смертельно опасное заболевание, но твое лекарство стоит миллион
Как живут люди, которых не хочет лечить государство

Как живут люди, которых не хочет лечить государство Как выжить, если у тебя смертельно опасное заболевание, но твое лекарство стоит миллион

«Не чужой, родной любимый и не посторонний»: Рассказ о Мише Судибье — мальчике-эльфе
«Не чужой, родной любимый и не посторонний»: Рассказ о Мише Судибье — мальчике-эльфе«Бывает пустота, бывает боль»
«Не чужой, родной любимый и не посторонний»: Рассказ о Мише Судибье — мальчике-эльфе

«Не чужой, родной любимый и не посторонний»: Рассказ о Мише Судибье — мальчике-эльфе «Бывает пустота, бывает боль»

Тэги

Сюжет

Прочее

Новое и лучшее

Места в Сочи, где можно отведать свежих устриц

Каково это — быть хоардером, жить с хоардером, бороться с хоардером?

XIV Зимний международный фестиваль искусств Юрия Башмета

«Мы преодолели 2500 км в самодельном мотодоме»

Рестораны в Имеретинской низменности

Первая полоса

Места в Сочи, где можно отведать свежих устриц
Места в Сочи, где можно отведать свежих устриц Главные деликатесы Черноморского побережья
Места в Сочи, где можно отведать свежих устриц

Места в Сочи, где можно отведать свежих устриц Главные деликатесы Черноморского побережья

Каково это — быть хоардером, жить с хоардером, бороться с хоардером?

Каково это — быть хоардером, жить с хоардером, бороться с хоардером?

Каково это — быть хоардером, жить с хоардером, бороться с хоардером?

Каково это — быть хоардером, жить с хоардером, бороться с хоардером?

XIV Зимний международный фестиваль искусств Юрия Башмета
XIV Зимний международный фестиваль искусств Юрия Башмета
XIV Зимний международный фестиваль искусств Юрия Башмета

XIV Зимний международный фестиваль искусств Юрия Башмета

«Мы преодолели 2500 км в самодельном мотодоме»
«Мы преодолели 2500 км в самодельном мотодоме»Чтобы перезимовать у моря в Сочи
«Мы преодолели 2500 км в самодельном мотодоме»

«Мы преодолели 2500 км в самодельном мотодоме» Чтобы перезимовать у моря в Сочи

Рестораны в Имеретинской низменности
Рестораны в Имеретинской низменностиКрасивые локации для семейных ужинов, романтических вечеров и посиделок с друзьями
Рестораны в Имеретинской низменности

Рестораны в Имеретинской низменности Красивые локации для семейных ужинов, романтических вечеров и посиделок с друзьями

🚀 Королева мемов и 🚽 WC explorer: Эксперты оценивают профили редакторов The Village в Clubhouse
🚀 Королева мемов и 🚽 WC explorer: Эксперты оценивают профили редакторов The Village в ClubhouseИ дают советы по самопрезентации
🚀 Королева мемов и 🚽 WC explorer: Эксперты оценивают профили редакторов The Village в Clubhouse

🚀 Королева мемов и 🚽 WC explorer: Эксперты оценивают профили редакторов The Village в Clubhouse И дают советы по самопрезентации

Кирилл Иванов рассказывает о том, как записывались все десять альбомов «СБПЧ»
Кирилл Иванов рассказывает о том, как записывались все десять альбомов «СБПЧ»
Кирилл Иванов рассказывает о том, как записывались все десять альбомов «СБПЧ»

Кирилл Иванов рассказывает о том, как записывались все десять альбомов «СБПЧ»

Что школьники думают про 23 Февраля и 8 Марта
Что школьники думают про 23 Февраля и 8 МартаОткрыточки, конфетки и Роза Люксембург
Что школьники думают про 23 Февраля и 8 Марта

Что школьники думают про 23 Февраля и 8 Марта Открыточки, конфетки и Роза Люксембург

«FOMO sapiens»: Как стадный инстинкт заставляет нас покупать ненужное
«FOMO sapiens»: Как стадный инстинкт заставляет нас покупать ненужноеВ том числе инвайты в Clubhouse
«FOMO sapiens»: Как стадный инстинкт заставляет нас покупать ненужное

«FOMO sapiens»: Как стадный инстинкт заставляет нас покупать ненужное В том числе инвайты в Clubhouse

«Необратимость» Гаспара Ноэ

«Необратимость» Гаспара Ноэ

«Необратимость» Гаспара Ноэ

«Необратимость» Гаспара Ноэ

Алло, «Гараж»:
Дорн, Варнава, «Хадн дадн» и «Громыка» отвечают на вопросы The Village о современном искусстве
Спецпроект
Алло, «Гараж»: Дорн, Варнава, «Хадн дадн» и «Громыка» отвечают на вопросы The Village о современном искусстве
Алло, «Гараж»:
Дорн, Варнава, «Хадн дадн» и «Громыка» отвечают на вопросы The Village о современном искусстве
Спецпроект

Алло, «Гараж»: Дорн, Варнава, «Хадн дадн» и «Громыка» отвечают на вопросы The Village о современном искусстве

«Лоно»: Откровенный фем-панк из Петербурга
«Лоно»: Откровенный фем-панк из Петербурга Вокалистка группы Катя Валера — о сингле «Я обязательно выживу», искренности и разговорах с родителями
«Лоно»: Откровенный фем-панк из Петербурга

«Лоно»: Откровенный фем-панк из Петербурга Вокалистка группы Катя Валера — о сингле «Я обязательно выживу», искренности и разговорах с родителями

Кто такие биониклы и с кем они борются
Кто такие биониклы и с кем они борютсяУральский бионикловед и журналисты — о загадках вселенной Bionicle и любимых игрушках
Кто такие биониклы и с кем они борются

Кто такие биониклы и с кем они борются Уральский бионикловед и журналисты — о загадках вселенной Bionicle и любимых игрушках

Главные беседы в Clubhouse за неделю: Дочка Путина, биониклы и гастроскопия 
Главные беседы в Clubhouse за неделю: Дочка Путина, биониклы и гастроскопия Рассказываем о лучших чатах — для тех, у кого нет айфона и времени 
Главные беседы в Clubhouse за неделю: Дочка Путина, биониклы и гастроскопия 

Главные беседы в Clubhouse за неделю: Дочка Путина, биониклы и гастроскопия  Рассказываем о лучших чатах — для тех, у кого нет айфона и времени 

«Лауд» — о новом альбоме «Красный закат», работе на себя, люстре от Антохи МС и влиянии
«Лауд» — о новом альбоме «Красный закат», работе на себя, люстре от Антохи МС и влиянии
«Лауд» — о новом альбоме «Красный закат», работе на себя, люстре от Антохи МС и влиянии

«Лауд» — о новом альбоме «Красный закат», работе на себя, люстре от Антохи МС и влиянии

14 главных событий выходных в Сочи
14 главных событий выходных в Сочи Фестиваль, выставки, концерты, вечеринки, Stand Up и поединок
14 главных событий выходных в Сочи

14 главных событий выходных в Сочи Фестиваль, выставки, концерты, вечеринки, Stand Up и поединок

14 главных событий выходных в Краснодаре
14 главных событий выходных в Краснодаре Концерты, спектакли, мастер-класс, лекция и ужин
14 главных событий выходных в Краснодаре

14 главных событий выходных в Краснодаре Концерты, спектакли, мастер-класс, лекция и ужин

Музыкальный критик оценивает 30 самых популярных песен в России прямо сейчас
Музыкальный критик оценивает 30 самых популярных песен в России прямо сейчасRauf & Faik, «Король и Шут» (!) и другие хиты, которые слушает вся страна
Музыкальный критик оценивает 30 самых популярных песен в России прямо сейчас

Музыкальный критик оценивает 30 самых популярных песен в России прямо сейчас Rauf & Faik, «Король и Шут» (!) и другие хиты, которые слушает вся страна

«Готов скупить все румяна мира»: Мужчины — о любимой косметике и уходе за собой
«Готов скупить все румяна мира»: Мужчины — о любимой косметике и уходе за собой
«Готов скупить все румяна мира»: Мужчины — о любимой косметике и уходе за собой

«Готов скупить все румяна мира»: Мужчины — о любимой косметике и уходе за собой

Как попасть на логотип Clubhouse?
Как попасть на логотип Clubhouse? И кто этот парень на иконке приложения
Как попасть на логотип Clubhouse?

Как попасть на логотип Clubhouse? И кто этот парень на иконке приложения

Подпишитесь на рассылку