Филипп Якушин с семи лет видит одним глазом, второй он потерял из-за того, что оказался в ненужном месте в ненужное время. Но 20-летний парень не называет случившееся трагедией и не считает, что травма ухудшила качество его жизни, даже наоборот. The Village поговорил с Филиппом о том, как он пережил случившееся, почему отказывается от протеза, имитирующего глаз, и какую роль в этой истории сыграла семья.

Травма и лечение

Мне было семь лет, когда я получил травму. Я потом все время думал, и я даже рад, что это случилось, потому что это очень сильно повлияло на мою жизнь в самом хорошем смысле. Я не могу знать, как сложилось бы иначе. Но до травмы я был плохим ребенком, хулиганом, воровал, бил окна. А когда я оклемался после травмы, и мама спросила, какое у меня есть желание, я сказал, что хочу рисовать.


Шел последний день каникул после первого класса, то есть на следующий день я должен был идти в школу, но в итоге год пропустил. Когда я проходил мимо стройки, там взорвался баллон, которым запенивают окна. Видимо, кто-то из строителей решил сжечь его, и не вышло. Меня отнесло взрывной волной. Что именно произошло, я знаю по рассказам брата — он был буквально в ста метрах от меня.

В состоянии шока ты даже боль не чувствуешь. Я начал что-то слышать, когда меня уже привезли в Областную новосибирскую больницу. Но я ничего не видел ни одним, ни другим глазом, только слышал вопросы врачей: вижу ли я свет, чувствую ли руки-ноги.

Мне повезло, что задело только часть лица. Главной задачей врачей было собрать глаз из того, что они наскребли. Когда такое происходит, глаз не всегда удается сохранить. В моем случае это получилось. Я им не вижу, но он есть, и ставить протез не пришлось (хотя врачи предлагали, чтобы было «красивее»). Часто при таких травмах у людей глаз меньше, чем глазница, поэтому он может западать. У меня один глаз меньше, но он никуда не западает и нормально себе там живет.

Год я пролежал в больнице. В школу я не ходил, иногда занимался с учителем в очень легкой форме. Мне делали операции, потом мы с мамой ездили по другим городам в разные глазные центры для восстановления. На тот момент в Новосибирске не было таких технологий.

Я не знаю, сколько это стоит и что именно мне делали, я был маленький, просто ехал куда-то с мамой. Я помню, как мне надо было ставить уколы под глаз. Перед кабинетом у взрослых был мандраж, и я всегда шел первый. Мама не могла на это смотреть, а я был спокоен. Если уж надо сделать что-то неприятное, надо просто сделать это. Даже швы мне снимали без наркоза. У меня выработалась такая штука — терпение называется.

Всего было пять или шесть операций. После пятой операции я снял повязку. Мы были в палате, мама спала. Вдруг она просыпается и видит, что я стою возле зеркала и разглядываю себя. Она испугалась, а я ей говорю: «Мама, я теперь новый! Смотри, как прикольно!» Я думаю, когда такое происходит в детстве, ты относишься к этому проще, чем когда тебе 20–30 лет. Вокруг тебя вся семья, ты маленький, тебе не надо идти на работу, тебя все поддерживают, кормят, все хорошо. Ты с этим вырастаешь, формируешься и понимаешь, что это нормально.

Никаких болей у меня не было ни тогда, ни сейчас. Дискомфорт я испытывал, когда только привыкал. Например, у меня нет бокового зрения. Постоянно втыкаюсь в людей в метро. Слева я вижу человека, а справа нет. Но водить машину при этом можно, потому что есть зеркала. Одним глазом я вижу все на 100 %.

Жизнь после

Через год после травмы я пошел в третий класс. Никто меня за руку не приводил и не сажал: шуруй сам, уже сам все можешь. Я пришел чуть позже, чем все, где-то на середине первого урока, открыл дверь — и все в классе такие: «Оооооооо!» Меня разглядывали, расспрашивали. Дети же не думают, что неуместно о чем-то спрашивать, что думают, то и говорят.

Меня никогда не травили. Иногда могли сказать какие-то глупые вещи. Но мама учила: «Будут обзывать — не обижайся». Значит, это не мой человек, нечего с него взять. У меня было две школы, в первой я учился до седьмого класса, у себя на районе. Там было несколько странных ребят. Вроде они с тобой общаются, а за спиной стебутся. В тот момент я понял, что это не мое место, и перешел в другую школу. Там у нас был очень дружный класс. Вообще, у меня были разные неприятные истории, но все они не были связаны с глазом.


Навстречу шел огромный мужик, остановился и говорит: «Ты урод!» Ты понимаешь, что ничего плохого не делаешь, а к тебе подходят и говорят такое


У меня нет комплексов. Правда, класса до девятого одна щека у меня была полукруглая, я думал, что это связано с травмой, и жутко комплексовал. Но я вырос, и все прошло, лицо похудело. В подростковом возрасте у нас у всех немного пухлые щечки.

Из неприятного могу вспомнить, что однажды гулял в Новосибирске, и навстречу шел огромный мужик, остановился и говорит: «Ты урод!» — плюет возле ботинок и идет дальше. Он разворачивался и снова кричал. Меня потрясывало тогда, было крайне неприятно. Ты понимаешь, что ничего плохого не делаешь, а к тебе просто подходят и говорят такое. Я подумал тогда, а что, если бы, не дай бог, с вашим ребенком это случилось?

Я переехал в Москву из Новосибирска три года назад, когда окончил школу. В метро часто слышу, как дети спрашивают: «Мама, а что с этим мальчиком?» — А мама: «Тише ты, тише ты!» Если я ловлю какие-то взгляды со стороны, то просто смотрю в ответ человеку в глаза.

Один раз я сидел у себя во дворе на лавке, и ко мне подсела женщина с коляской. Коляска была развернута ко мне, и ребенок увидел меня. Я на него посмотрел, улыбаясь, а он как давай реветь! 

Бывало, что писали анонимные сообщения на почту. Начинаешь читать, вроде все официально: «Здравствуйте. Хочу вам сказать, вы, конечно, не красавчик…» Много было моментов, когда мне говорили, что я страшный, некрасивый, но у меня это не откладывается в памяти. Я удаляю эти сообщения, и все. Я не считаю себя страшным. Не красавчик, да, ну просто симпатичный мальчик. Вот сегодня в спортзал записался.

Один раз девушка написала мне в директ: «Очень хочу с тобой познакомиться, пошли гулять». Я на тот момент был занят, вежливо отказал. А потом спросил, отчего такой интерес. Она пишет: «Честно, просто для галочки, потому что ты — эксклюзив». Многие люди, с которыми я знакомился, потом говорили мне, что им было любопытно начать со мной общаться, как с инопланетянином.


Я не считаю себя страшным. Не красавчик, да, ну просто симпатичный мальчик


Сейчас у меня нет девушки, я уже давно не влюблялся. Полноценных отношений до сих пор ни с кем не сложилось, хотя я хотел бы.

Наверное, благодаря травме, у меня есть большая часть качественных знакомств и работы. Люди думают: «какой интересный парень». Иногда меня берут как некий странный типаж, что я долбанутый, отшибленный. Моя внешность формирует у людей неправильный образ. Они считают, что я такой же внутри. А я простой обычный парень из Сибири.

Работа

Несколько раз меня не брали на работу из-за внешности. О причинах я потом узнавал от других людей, которые там работали, — мол, сказали, что «страшненький, нам не подойдет». Я тогда уже занимался фотографией, но особо не зарабатывал на этом, поэтому пытался устроиться консультантом в ЦУМ, потом официантом в кафе. Но там мне сказали прямым текстом: «Извините, не хотим вас обидеть, но…» Причем это был классный помпезный ресторан.

Потом я спокойно устроился официантом в сеть кафе «АндерСон». В кафе иногда были неловкие ситуации с посетителями. Они как-то так смотрели, будто им было неприятно. Хотя, я думаю, чего неприятного-то? Я проработал всего две недели, потому что оплата совсем не соответствовала проделанному труду. Однажды к нам три дня подряд приходил Бартенев (современный художник - Прим.ред.) и заказывал кипяток с лимоном. Я пока носил его, задумался, что надо что-то менять. Не потому что мне стремно, а потому что вот сидит художник, о чем-то думает, чай пьет, а я тут бегаю с подносом. Тогда я решил, что пока есть финансовая поддержка родителей, нужно срочно что-то делать с фотографией.

Сейчас я не беру коммерческие заказы. Я нацелен на то, чтобы делать свой проект про тело, участвовать в конкурсах и продавать фотографии. Если я что-то хочу выразить, я делаю съемку. Я думаю, на эстетику моих фотографий повлияло то, что я ходил в художественную школу с пятого по девятый класс — мы много изучали историю искусства.

Я снял такое количество людей, что мне уже снятся все подряд. Еще я снимаю людей обнаженными. Я уже как врач себя чувствую. Я понимаю, что все красивые безумно. Я понимаю это, глядя на людей.

Делиться опытом и бороться с нытьем

Меня достали люди, которые постоянно ноют, у которых все время какая-то драма. Кто-то сказал, что мне легко, мол, у меня в семье все хорошо. Нет. Я просто не люблю афишировать свои проблемы. Они есть у всех. Стыдно ныть и давить на жалость, когда у тебя все на месте. У тебя руки-ноги есть — иди и работай. Психологические проблемы — запишись к психологу. Соберись в кучку.

Я никогда не обращался к психологу. У меня мама как психолог. Я могу позвонить ей, и мы два часа максимально качественно разговариваем. Мы даже обсуждаем с ней философию, притом что она работает менеджером, а люди не из области искусства так глубоко не погружаются в размышления о глобальном. Я не жалуюсь ей, мы друг друга заряжаем.


Я удивлен, что я вообще окончил школу, потому что маме звонили каждый день. Из-за меня даже учителя уволили


Я понимаю, что многим людям не нужна помощь специалиста, им просто нужны любовь и поддержка. В семье часто этого не бывает. Мне повезло, что у меня это было и есть, несмотря на все трудности. Хотя мама и папа какое-то время были в разводе, сейчас они снова вместе.

У нас в семье бабушка — пример силы для всех. Я помню, мы ездили в Уфу в клинику Мулдашева. Там было совещание главных врачей. Бабушка сидела рядом с кабинетом и слышала, о чем они говорили. Они обсуждали операцию и сказали что-то неприятное по поводу меня: «Может, что-то попроще сделать, да фиг с ним… “ — это было максимальное пренебрежение. Она зашла. Ей не важно было, какого уровня эти люди, она просто разнесла их в пух и прах. Не орала как истеричка, а сказала им так четко, что после они как по струнке ходили. Нужно всем вырабатывать такую внутреннюю стойкость.

Я удивлен, что я вообще окончил школу, потому что маме звонили каждый день. Из-за меня даже учителя уволили. В восьмом или девятом классе у нас был учитель по литературе. Он был какой-то извращенец. Подходил к девочке и гладил ей руку, подходил ко мне и клал свою руку на мою. Я понимал, что это что-то нехорошее.

В какой-то момент я увидел, как он положил руку на одноклассника и начал гладить. И все молчат. Меня вот это всегда удивляло — почему все молчат? Я шепотом сказал: «Сколько можно приставать?» И он это услышал. В этот момент я понял, что надо действовать как бабушка. И все! Это была жесть. Он — огромный, полный, высокий — отодвинул от меня парту, так, что я думал, что полечу. Пришла завуч школы. Я рассказал, что случилось, хотя меня трясло. Учителя уволили.

Я понимаю, что со мной случилось. Но значит так оно и должно было быть. Отчасти я фаталист. Я верю в судьбу, но все-таки ты можешь изменить многое. Это сформировало во мне привычку все время что-то делать, через что-то проходить. Люди часто меня спрашивают, как я выдержал, мне ведь так тяжело было. А я не воспринимаю травму как трагедию. Я воспринимаю ее как ситуацию, которую надо было пройти.