В России нет закона, регулирующего работу коммерческих реабилитационных центров. Поэтому на сегодня в них зачастую происходит регулярное нарушение прав человека, обратившегося за лечением. Например, в августе в Приморском крае два человека погибли в наркологическом реабилитационном центре, а пациенты позже рассказали, как их заставляли петь гимн перед портретом Путина и били линейкой по гениталиям. 

Журналистка Екатерина Истомина несколько месяцев проработала волонтером в разных московских центрах для наркопотребителей. The Village поговорил с ней о том, как такие центры помогают людям с зависимостью, на что они существуют и почему она решила сменить богемную жизнь, устрицы и разговоры о театре на уборку за наркопотребителями.

«Кать, а ты, когда умирать будешь, что вспомнишь?» — спросил меня психолог. Я поняла, что ответить мне нечего. Попробовала отшутиться, что каталась на слоне, была в Новой Зеландии два раза. Но это не тот ответ, который ты можешь дать перед смертью. Этот простой вопрос все перевернул, я решила, что должна начать помогать людям.

Все мои представления о наркозависимости ограничивались фильмом «Криминальное чтиво» — девушка себе что-то колет, и у нее идет кровь из носа. Я решила начать помогать именно наркозависимым, потому что в нашем обществе наркоманы — это самое дно, грязь, а мне хотелось, как говорится, хлебнуть по полной.


Не погулял с кошками или не погасил свет в туалете — столько-то приседаний или своеволий


Рядом с моим домом находится фонд Иоанна Кронштадтского. Это крупный фонд помощи, который занимается вопросами наркозависимости с точки зрения Церкви. Моя семья исторически близка РПЦ: у меня в роду были священнослужители и сама я верующая. Я позвонила в этот фонд и сказала, что хочу у них работать, но мне ответили, что возьмут меня только после того, как я поработаю где-то волонтером.

Я открыла в интернете первый попавшийся сайт реабилитационного центра для наркозависимых, это был центр «Импульс», позвонила и спросила, могу ли приехать к ним в качестве волонтера. Мне ответили: «Да, приезжайте». Я предупредила родных — они меня не отговаривали, — собрала вещи и поехала в этот центр, где меня поселили на пять месяцев.

Обязанности и режим

Единовременно в центре содержится 30–40 пациентов. Процентов 70 из них — ВИЧ-положительные. Почти все — сидевшие за кражи, хранение оружия, убийство. Было много людей со сроками по 228-й статье.

Кроме меня, было еще пять-шесть волонтеров, из которых многие — бывшие пациенты. Еще в центре работают консультанты. Они отвечают за саму реабилитационную программу, и среди них много людей, которые в прошлом тоже были зависимыми. Один из консультантов раньше работал в летнем лагере и распространял наркотики среди вожатых и детей.

Я жила в комнате вместе с подопечными — отдельного помещения для волонтеров не было. Однажды у меня украли все нижнее белье. Никто так и не признался. На зарядку в тот день пришлось идти в купальнике.

Сначала мне было тошно. Я приехала туда на мерседесе, в норковой шубе — такая благородная дама, а мне с порога велели выкинуть мешки с мусором. Потом я мыла унитазы, убирала в бане, варила борщи на 40 человек, мыла по 80 тарелок в день, убирала за кошками, стирала белье — в общем, обычная работа по дому. Никакой подготовки не было, у меня не просили резюме, ничему не учили. Просто давали задания и говорили делать так, как смогу.

Первое время я несколько раз порывалась уехать, но останавливали упертость и злость. Я говорила себе: «Катя, либо ты это делаешь, либо ты дерьмо и я тебе не уважаю!» Постепенно я привыкла и начала жить в режиме этого центра.

Мы вставали в восемь утра, шли на зарядку, умывались и завтракали. В 08:30 — первый перекур. Курили практически все, и перекуры проходили строго по расписанию каждый час. Причем в реабилитационных центрах существует негласное правило: нельзя бросать курить. Человек отказывается от наркотиков, а если одновременно лишит себя еще и сигарет, то может не выдержать.

После завтрака проводилось общее собрание ННД — «Настрой на день». На нем распределяли обязанности: кто ответственный за кошек, кто готовит еду, кто часовой, то есть объявляет мероприятия и собирает людей, и так далее. На этом же собрании распределяли штрафы: накосячил — наказание. Не погулял с кошками или не погасил свет в туалете — столько-то приседаний или своеволий.

«Своеволие — это презрение или сопротивление любым идеям, которые не согласуются с моими собственными». Вот эту фразу пишешь в качестве наказания 100, 200, 300 раз — сколько скажут. И пишешь в ночное время, с 23:00 до часа ночи. 

После ННД шла трудотерапия — уборка туалетов, комнат, кухни и прочее. Затем обед, а после него — выполнение заданий по 12-шаговой программе. Каждый шаг — это какой-то принцип, который человек должен принять, чтобы преодолеть свою зависимость. Вы признаете, что у вас есть проблема и вы бессильны решить ее в одиночку, признаете, что совершали ошибки, признаете готовность исправиться, начать помогать другим и прочее.


Для своих подопечных я была проводником в другую жизнь, которой у них никогда не было. Многие не могли себе, например, представить, что можно полететь куда-то на самолете


Далее ужин, после которого мы подводили итоги дня. У каждого был дневник, куда нужно было записывать все произошедшие за день события. Например: «Я проснулся утром, почувствовал отчаяние и безысходность. Позавтракал, почувствовал сытость». И так далее. Я тоже вела такой дневник, все волонтеры вели. И, наконец, в 11–12 часов отбой.

Как волонтер, я также должна была оказывать наркозависимым психологическую поддержку, и это оказалось для меня самым тяжелым. Люди целый день рассказывают тебе свои душераздирающие истории, открываются, а ты все это впитываешь.

Например, среди моих подопечных была 14-летняя девочка. Она начала употреблять наркотики в девять лет. Родители — героиновые наркоманы. Отец уже умер. Эта девчонка рассказывала, что ее мать могла спокойно написать ей: «Дочуль, сегодня хочется амфетамин. Принесешь?» Дочка приносила амфетамин и продавала его своей маме за 800 рублей, а деньги тратила на свои нужды.

Грязный бизнес реабилитационных центров

Работа коммерческих реабилитационных центров никак не регулируется. Люди просто арендуют дом, загоняют туда наркоманов как коров и держат за их же деньги. Нет никаких нормативов по еде, по условиям содержания и так далее. Во втором центре, где я работала, был всего один туалет на 40 человек, причем на улице. Душ был положен только два раза в неделю. Порядки там тоже были жуткие. Подопечным, чтобы получить, например, таблетки от головной боли, нужно было публично вылить на себя ведро холодной воды. Или если кто-то отказывался что-то делать, то всем запрещали курить или есть. Рычаги давления там очень инстинктивные.

Содержание в частном коммерческом реабилитационном центре нарушает сразу две статьи УК РФ: 126 («Похищение человека») и 127 («Удержание человека против его воли»). Своими ногами в подобные центры практически не приходят. Чаще всего людей находят на улице под кайфом или без сознания и увозят в центр. Некоторых сдают родственники. За человеком приезжают сотрудники реабилитационного центра, колют галоперидол и забирают.

Месяц в первом центре, где я работала волонтером, стоил 100 тысяч рублей, во втором — 40 тысяч. Содержание оплачивают родственники. Если человека нашли на улице и родственников у него нет, то есть платить некому, его не берут, и человек, скорее всего, умирает под забором.


Дочка приносила амфетамин и продавала его своей маме за 800 рублей, а деньги тратила на свои нужды


Людей держат в таких центрах месяцами. Родственникам говорят, что их сын находится в срыве, если он сейчас выйдет, то сразу употребит, поэтому надо подержать еще месяц. Когда кто-то из близких пытается приехать, им говорят, что их вид может растревожить человека, поэтому визит стоит отложить. Это грязный бизнес.

Некоторые пытаются сбежать, но их ловят и привозят обратно. Кому-то удается договориться с охранниками. Охрана может вас просто выпустить — за 300 тысяч рублей, это в среднем по Москве.

Выписывают оттуда редко. И то спустя годы. Именно годы. При мне были те, которых выписывали, но все они потом срывались и начинали употреблять снова. Во время моего волонтерства в первом центре было пять побегов и четыре попытки суицида. При мне из петли вынимали дедушку, героинового наркомана с 40-летним стажем. Он провисел пять минут, его сняли синим, откачали. Он страшно визжал, кричал: «Хватит ***** мне мозг! Не надо меня лечить! Я хочу еще лет пять поколоться и сдохнуть!»

Что работа в центре изменила во мне

В реабилитационный центр я приехала человеком, состоящим из одних предубеждений, и поначалу была в ужасе. Вокруг вонючие алкаши, уголовники, наркоманы. С кем мне говорить о литературе, о театре? Я даже не понимала, на каком языке говорят эти люди, потому что они разговаривали на своем наркоманском жаргоне.

До волонтерства я жила в абсолютно другом мире. Я коренная москвичка, у меня благополучная обеспеченная семья. В детстве я занималась балетом, училась в театральной школе. У меня отличное образование — я окончила театроведческий факультет ГИТИСа. Я кандидат наук, знаю четыре языка, хожу в Большой театр, живу в хорошем районе. Я долго работала журналистом, освещала вопросы люкса и этикета в «Коммерсантъ Weekend», писала про новые коллекции Cartier, ралли Mille Miglia, работала специальным корреспондентом в ИД «Коммерсантъ».

Для своих подопечных я была своеобразным проводником в другую жизнь, которой у них никогда не было. Многие не могли себе, например, представить, что можно полететь куда-то на самолете. Постепенно мы ужились, научились общаться. Я увидела, что какой-нибудь наркоман или пьянчуга может оказаться гораздо более порядочным человеком, чем те люди в пиджаках Brioni, которые отвернулись от меня после увольнения из «Коммерсанта».

Мне помогали и прикрывали меня в случае промахов. Был чудесный Саша, героиновый наркоман с 16-летним стажем, с тюремным сроком в прошлом. Он говорил мне: «Слушай, ты картошку, я смотрю, чистить не умеешь? Давай я за тебя сегодня почищу. Пять ведер? Ладно, нормально». Он еще подкармливал меня, повторял: «Что-то ты, Кать, худеешь у меня на глазах».

Мы сочиняли песни, пели их. У нас был веселый Новый год, я сыграла на нем роль Снегурочки. Нам даже удалось договориться с персоналом и посмотреть хоккей по телевизору. Вообще, телефоны и телевизоры в таких центрах запрещены, но на праздник нам разрешили.

В центре было очень много верующих, особенно мусульман. Чтобы как-то сблизиться с ними, я выучила молитву «Фатиха» на арабском (это их основная молитва) и читала им ее. Христианам читала «Отче наш» и молитву Франциска Ассизского.

Об уходе

У меня была идея спасать людей, ведь государство живет параллельно от нас. Люди сами помогают друг другу, сами организуются в какие-то общества, сами собирают деньги на что-то. Если не вы, не я, не еще кто-то, мы погибнем.

Я слишком сильно пеклась о своих наркоманах. У нас даже был общий чат в WhatsApp. Мы обменивались телефонами и добавляли друг друга, когда выходили из центра. Я старалась кидать туда разные объявления о бесплатных реабилитациях, полезные статьи, контакты. Но в какой-то момент в ответ мне стала литься грязь. Говорили, что я не одна из них, что я их не понимаю и это все — показуха. Потом кто-то написал: «Покеда, тетя». И самое ужасное — большая часть беседы его поддержала. Сказали: «******* [утомила] ты нас со своими нравоучениями». И я ушла.

В слезах я пришла к психологам в институт Сербского, просила объяснить, как же так, я пытаюсь помочь людям, а они в ответ меня посылают. Психологи мне объяснили, что для работы с наркозависимыми нужно быть очень сильным человеком. А я не сильная. Целеустремленная — да, но я не готова к тому, что человек с зависимостью не скажет «спасибо» в ответ на помощь, а, наоборот, проклянет, потому что вы не даете ему самое ценное — кайф.


С кем мне говорить о литературе, о театре? Я даже не понимала, на каком языке говорят эти люди, потому что они разговаривали на своем наркоманском жаргоне


К наркозависимым я больше не вернусь. У меня нет сил. В США консультантам по химической зависимости запрещено работать больше пяти лет, дальше — опасность эмоционального выгорания, которое грозит употреблением самому работнику. Для меня это срок меньше — год-полтора. Больше я не выдержу, я тревожная личность. Я не могу провести день с наркозависимыми, а потом приехать домой и спокойно лечь спать. Я начинаю переживать за каждого, мучаюсь. Первые два месяца я не могла спать без снотворного, потом стала принимать антидепрессанты. У меня начались панические атаки. Это приступы необоснованного страха, физические. Во втором центре мы с моей подругой-волонтером спали на двухъярусных нарах. Ночью я падала со второго этажа от страха, а она меня ловила.

После наркозависимых я помогала детям с ДЦП, раздавала медикаменты бездомным на Курском вокзале, но психолог мне это тоже запретил. Я хотела пойти в хоспис, но психолог снова сказал «нет». Я спросила, какой вообще мой предел, кому я могу помогать и не сойти с ума. Психолог сказал: «Собакам и кошкам».

Тем не менее я считаю, что мне очень повезло. Я настолько заросла в роскоши, во всяких сумках Chanel, в фальшивой благотворительности. А тут я смогла посмотреть на людей иначе. Да, человек убил, да, сидел, но ты просто пойди и поговори с ним. Не с точки зрения собственной короны, а по-человечески. Если бы не мое волонтерство, я бы осталось мерзкой старой гламурной грымзой, клацала бы своей устрицей и не знала, что у людей могут быть реальные проблемы.