«Я не знаю, — отвечает Евгений Алехин, когда я прошу его рассказать о том, какие альбомы «Макулатуры» ему нравятся больше, а какие — меньше. — Как вообще можно рейтинговать собственных детей?» Но в итоге находит решение — какие-то он переслушивает чаще, какие-то — реже. Так и оценивает.

Мы с ним и вторым участником «Макулатуры» Константином Сперанским разговариваем в Zoom за день до выхода их нового альбома «Утопия». Сперанский готовится к поездке в Петербург. Алехин только что закончил репетировать на гитаре вместе с Никитой Моисеенко из питерской слоукор-группы «Голландский штурвал», который написал всю музыку к новому альбому. Репетировать не для концертов, где будут играть «Утопию» («Я ж не Нойз МС»), а для «Штурвала»: «Хочется посмотреть на это глазами гитариста».

«Плюс я понимаю, что когда-нибудь из репа придется уйти, поэтому, думаю, в моем борделе нужны будут не только слушательницы „Макулатуры“, но и слушательницы „Голландского штурвала“», — смеется он.

В это сложно поверить, но «Утопия» — уже десятый альбом «Макулатуры». Первый — совсем детский — Алехин со Сперанским записали еще в Кемерове в 2003 году. Потом они вернулись к этому названию только через шесть лет, когда оба оказались в Петербурге. Вышедший в 2009 году альбом «Детский психиатр» наравне с записями другой алехинской группы «Ночные грузчики» положил начало жанру, который потом калькированно назовут «абстрактным хип-хопом».

Глупее не придумаешь — в их текстах никогда не было ничего абстрактного. Напротив, никто не описывал детальнее Алехина и Сперанского (оба — писатели) неустроенный быт молодого человека без определенного рода деятельности. Со всеми этими плохо отремонтированными квартирами, постоянными переездами, шоплифтингом в H&M, тупой рекламой из телевизора, рейвами, алкоголем, постоянной трагедией вместо личной жизни и злой иронией. Конкретный хип-хоп? Сами музыканты, впрочем, называют это просто «репом» — подчеркнуто через Е.

Со временем менялись люди, пишущие «Макулатуре» музыку: было и что-то вроде построка, и практически стадионные биты Феликса Бондарева, и импровизационная музыка, и слоукор; менялись тексты — иронии стало меньше, но неизменной оставалась какая-то спокойная интонация. «Это просто дневник: то, что происходит у тебя в этом году, то и… думаешь, что с этим чувством останешься, а оно меняется. Год от года что-то меняется», — говорит Сперанский.

Мы поговорили с Алехиным и Сперанским обо всех десяти альбомах «Макулатуры» — от самого старого до самого нового, и попросили их рассказать о том, как они записывались и что им в них нравится больше, а что — меньше.

Текст

Лев Левченко

10.

«У слонопотама на этот счёт могут быть совсем другие соображения» (2003)

— Сколько вам было лет, когда вы записывали этот альбом?

Алехин: Какой это, 2003-й? 18. У нас тогда был друг Алексей, он и сейчас есть. И изначально мы втроем хотели делать группу. Такие мысли возникали еще в сентябре 2002 года. Но в итоге, пока я писал тексты и чуть-чуть Костины перерабатывал, Алексей отвалился. И спустя год мы сделали эти записи, в сентябре или октябре 2003-го. У нас было гораздо больше песен. Но к нашему другу Антону, у которого мы записывались, должна была мама с работы прийти, поэтому мы успели записать только восемь штук, так бы было 15.

Сперанский: Я тогда писал по 40 текстов в день примерно. Можно было записать 40 текстов. Как все писатели в начале нулевых — потенциальные Михаилы Елизаровы, так и все рэперы — потенциальные Паши Техники. Просто у Паши Техника оказалось достаточно пробивной силы, чтобы стать собой. А так все в ******* [детстве] писали [что-то такое].

— Мне этот альбом, собственно, очень Kunteynir напомнил.

Алехин: Я ничего подобного не слушал. И тут с Костей познакомился, а он писал такое типа: «Моя ручная горилла нассыт на вас». Я думаю: «*****, да парень-то гений!» Сейчас я возьму его ручную гориллу, надену на нее намордник и мы обоссым слушателей. И мы воплощаем это желание спустя годы. Ссым на вас репом.

— Почему вы поставили альбом на последнее место?

Алехин: Это просто последнее, что я бы хотел послушать. Я возвращаюсь к нему, только если мне нужно что-то вспомнить из того периода жизни. Для удовольствия я ни разу, по-моему, не переслушивал его за последние десять лет.

Сперанский: А я вот именно этот мог бы переслушивать для удовольствия больше, чем многие, может быть, больше, чем все, кроме последнего. Он настолько живой, неожиданный и все такое. Там ничего не отшлифовано, ничего специально не придумано. Ну вот мы пришли типа в гости к Антону, взяли две бутылки, че ты принес самогона какого-то [и записали].

Алехин: Надо попробовать переслушать для удовольствия. Я просто недостаточно искушен.


9.

«Пролог» (2014)

Алехин: Я в последнее время охладел к «Прологу», почти не переслушиваю. Костя его не любит вообще.

Сперанский: Он такой выдроченный, ну, с музыкальной точки зрения. А слова… У Жени там есть хорошие места, а у меня просто, я не знаю, понос, невозможно слушать. Я себя не могу заставить дослушать его до конца, невыносимо.

— Как он записывался?

Алехин: Я переехал в Казань, жил там, Костя в Москве жил, у него была работа. А мы там с гитаристом Оскаром жили, другие чуваки тоже оттуда были, мы ходили в гаражный комплекс, репетировали: чуваки подбирали песни, я им накидывал тексты. Вот и все, потом в Петербурге записались. Все как обычно. Просто дело в том, что я пытался тогда с этими музыкантами работать, они хорошо играли, но в их сердце «Макулатура» занимала мало места.

Все хотели выступать, кайфовать, но при этом их было сложно в процесс втянуть. Когда мы начали с Феликсом (Бондаревым, продюсером альбомов «Пляж» и «Сеанс». — Прим. ред.) работать, я порадовался, что человек может десять часов просидеть за компом и все это время кайфовать, музыкальный инструмент из рук не выпускать. И я тогда думал: «Вот наконец-то кто-то типа меня существует в природе, и мы с ним работаем». А как с ребятами мы работали, не знаю, грустно мне было. Все время хотелось что-то делать, а никому не хотелось. Может, поэтому у меня такие воспоминания о «Прологе».


8.

«Осень» (2011)

— Мне кажется, с «Осени» у вас началась массовая популярность. По крайней мере, в моем круге вас тогда все слушали.

Алехин: Запомнилась песня «Вся Вселенная». Ее, кстати, Михаил Енотов из «Ночных грузчиков» придумал. Изначально музыка была для другой группы, «Все звезды в надире» у него была. Его брат Кирилл Маевский взял басовую партию из этой песни, и она стала почему-то концертным хитом.

Сперанский: На концерте нормально весь альбом игрался, там песен восемь, в которых ****** [крутые] гитарные партии.

Алехин: Мне еще нравится «Моя жизнь», тоже хорошо поорать можно. В принципе нормальный альбом, просто не особо интересный. Я тогда выложился на трех альбомах: «Детский психиатр», «О, человек» «Ночных грузчиков» и «Девять рассказов» — и ничего нового для себя не нащупал, не научился что-то делать такое же интересное в нормальном режиме. Тематически там ничего нового нет, ничего интересного нет даже для самого себя. Если другие люди услышат там что-то такое, наверное, дело в их восприятии. Я рад за них, удачи, люди.


7.

«Место» (2019)

— Это альбом, который вы делали с бывшим гитаристом Дельфина Павлом Додоновым. Как вы познакомились?

Алехин: Да я просто ему написал во «ВКонтакте». Мне нравилось музло, которое он пишет. Смотрю, он с 2015 года ничего Дельфину не делал, и думаю: «А че Пашок вообще там сидит дрочит?» Написал ему, скинул «Макулатуру», попросил сыграть просто на гитаре. Но он оказался такой пердун старый ******** [выпендрежный], что все решил переделать. В итоге это затянулось на полгода. Но у него такие амбиции просто были, я так понял: «Сейчас, *****, будет группа ******* [крутая] популярная». А из этого ничего не вышло. Аудитория только меньше стала.

— Почему не вышло?

Алехин: Да потому что ***** [не надо] душнить. Бери, кайфуй. Для нас это неподходящий подход: когда тебе нужен техник, чтобы он тебе три гитары подавал. Все это ломает наши с Костей привычки, наш подход к выступлению. А у нас такой подход: влил там полбутылки крепкого бухла и сальто со сцены крутанул, пососался с девчонками, а потом попросил кого-нибудь тебя обоссать после концерта.

Сперанский: Я думаю, отчасти из-за этого Додонов и подписался. Но шоу должно пройти так, чтобы свет на него падал, чтобы все запомнили какой был ****** звук.

— Но вам же хотелось с ним поработать.

Алехин: Конечно. Может, еще что-то поделаем, посмотрим. Когда напивается, звонит периодически, скучает по панку, пока у Шевчука играет.

Перепердели мы с этим альбомом, ну и Костик был не в духе, творческий кризис.

Сперанский: Да, мне хорошо далась только песня одна «Реп», я ее сразу написал. Остальные приходилось склеивать из каких-то кусков.

Алехин: Вымучивать.

Сперанский: Это не очень приятный процесс. Но зато Паша оказался хорошим человеком, смешным, добрым, невротиком таким старым.


6.

«Rocky and Chonyatsky» (2019)

— Это ваш первый альбом, который вы записали с Никитой Моисеенко из «Голландского штурвала». И самый необычный.

Алехин: Мы ездили в тур на 43 города осенью. И очень ***** [задолбало] петь реп, скажу честно. И когда я пришел к Никите записывать вокал на несколько реп-песен для «Утопии», я сказал: «*****, не могу». Я не мог даже редактировать тексты, не мог начитывать. Просто душа не лежала. Но у нас с Костей было скоплено какое-то количество верлибров, и мы их просто записали. А Никита довольно быстро импровизационно сделал музыку.

Моисеенко: Просто подыгрывал под то, что ты читаешь, помнишь? Все в два дубля буквально. Дубль вокала, дубль гитары. А потом уже поверх этого другие музыканты накладывали свои дубли, тоже импровизационно. То есть это альбом, записанный в режиме веселой пьянки.

Алехин: Ну не веселой, а, скорее, сентиментальной. А альбом хоть и не выстрелил, но многие будут к нему возвращаться и что-то новое там находить.

Сперанский: По крайней мере там нет такого ощущения, что вот ты задрачивался, нервничал. Просто получил удовольствие от записи, от всего сопутствующего. Альбом записан быстро и на хорошей волне.

Моисеенко: Мне нравится, что там между партиями какие-то разговоры попадают, звонки в дверь. Он такой живой, прямо как будто на тусовке поставили диктофон просто.

Алехин: Да, все заходили, что-то приносили. Уверен, они даже не вспомнят, что участвовали в таком альбоме. Есть музыканты, для которых этого события даже не было, оно могло не отложиться в памяти. И если только им включить трек, они о нем вспомнят. Потому что я сам даже не помнил, что там кто-то что-то сыграл. Это наш самый необычный альбом в этом плане.


5.

«Детский психиатр» (2009)

— Я вчера написал в твиттере, что сейчас буду переслушивать все десять альбомов «Макулатуры». И мне сразу начали отвечать: «Ну все, Левчик, хана тебе». Вас не утомил этот образ, с которым вас многие ассоциируют, такой группы, под которую надо ложиться и умирать?

Алехин: Это дебилы какие-то. Настолько поверхностные люди, что они даже не понимают, о чем говорят. Жизнь — это печальная вещь, и творчество — тоже печальное дело. А у нас все ***** [круто], мне кажется. Слушаешь, и тебе лучше живется.

Сперанский: Да, я согласен, что это недоразвитые идиоты, которые не считывают даже минимальной грустной иронии или чего-то такого. Нет же такого тупого наваливания жути, у нас такого нигде нет, и никогда этим не пахло. Поэтому каждый раз, когда слышу какие-то подобные оценки, я не понимаю, откуда это берется.

— Да, я как раз переслушивал «Детского психиатра» впервые за долгое время, и у меня не было ощущения, что это грустная музыка. Есть и серьезное, есть и смешное.

Алехин: Конечно, мы не Паша Техник и не группа «Хлеб», а как бы группа, имеющая отношение к жизни. А это сложная штука. Можно повеселиться, можно подумать, можно поплакать.

— Какой у вас был 2009 год?

Алехин: Костя переехал в Петербург в 2008-м, я тоже. Мы вместе жили, снимали хату, я работал на стройке, а Костя — в газете «Мой район».

Хотелось возродить «Макулатуру». У меня был опыт с «Ночными грузчиками». И как музыкальный продюсер я начал понимать, что я хочу слышать. И я начал нарезать семплы из рока, постхардкора. Мне самому нравилось, что получалось. Технически не хватало каких-то моментов, но в целом мне нравилось, как все звучало. Я хотел сделать «Макулатуру» более попсовой, чем «Ночные грузчики». Поэтому у каждого трека была концепция. Я решил, что надо начать с того, что Путина ********** [поддеть], потом надо обязательно нассать в рот Владимиру Познеру, потому что он черт ******. Пройтись по всем. Песня про Фрэнсис МакДорманд, песня про то, как машина ест человека. Ксения Анатольевна там есть.

Я был уверен, что эти треки разлетятся на цитаты и у людей моего поколения в сердце впечатаются. Но оказалось, что я ** *** [ни хрена] не прав. То ли слишком сложно зашифровал, то ли слишком ***** [хреново] свел. Альбом тогда никто не заметил.

Меня это очень удивило, даже тот же Горбачев (Александр Горбачев, тогда — музыкальный критик «Афиши». — Прим. ред.) «Детский психиатр» проигнорировал. А за год до этого про альбом «Ночных грузчиков», который вообще колхозный, написал. Его больше обсуждали в интернете. А потом уже «9 рассказов» взорвали интернет на недолгий срок неожиданно.


4.

«9 рассказов» (2010)

— Этот альбом вы уже с музыкантами записывали впервые.

Алехин: Мы ездили выступать в Казань. И там наш приятель Кирилл Маевский говорит: «Давайте, *****, сыграем». Притащил бас, скрипачку, трубача, и мы устроили шансон.

Сперанский: И барабанщика.

Алехин: Барабанщик, да, пришел на две репетиции быстренько все разобрал, записал. А потом появился супер-Борис, говорит: «Я все сведу». Мы с ним пили водку и сводили.

Сперанский: А Енотов на гитаре играл?

Алехин: Енотов сыграл, на гитаре в «Никто» и «Альбатросе». Короче, интересно получилось. Ну и неожиданно, да, что все зазвучало. Все как бы плохо все сделали, но в сумме это дало хороший результат.

— Ты говорил, что ты на «Детском психиатре» и «9 рассказах» очень сильно выложился. В плане чего?

Алехин: Все, что я знал о жизни, я рассказал в этих альбомах. Потом мне несколько лет нечего было сообщить слушателям. И это появилось уже только во времена «Пляжа», открылись какие-то дополнительные сверхзнания. У Кости тоже в творчестве сдвинулись какие-то пласты в тридцатку, когда случилась роковая любовь.

— Костя, а что ты помнишь про время, когда вы записывали «Детского психиатра» и «9 рассказов»?

Сперанский: Во время «Детского психиатра» был смешной сюжет, что мы с Женей жили в одной квартире. Негде было работать, кризис. Деньги на жилье у Жени занимал или у мамы. Поскольку нас жило ***** людей в однокомнатной квартире, нужно было 2 или 3 тысячи. Поэтому все тексты, которые я написал на этом альбоме, меня, по сути, Женя заставил сделать. Подгонял, мотивировал. Я не был уверен, что из этого предприятия что-то получится.

У меня было ощущение… Как когда ты в детстве записываешь свой реп дебильный, потом слушаешь — и как будто какое-то волшебство, невозможно поверить, что это происходит. Когда мы записывали «9 рассказов», я не верил, что это ощущение можно повторить. Но силами Жени удалось это сделать.

С «9 рассказами» немного по-другому было. Я уже жил в Москве, работал и тексты писал на большем энтузиазме, они были поинтереснее. Я еще думал над тем, как у меня тексты получаются. Вот типа бывает, когда у Жени хороший текст, а мне кажется, что я своим испортил песню. И никогда не поймешь, когда будет хорошо, когда будет плохо. Рулетка. Но теперь я примерно понял, как тексты пишутся, а тогда я просто не понимал, что происходит. Все тексты для «9 рассказов», например, по-моему, на работе написал.

— По вашим альбомам очень удобно отмерять эпохи. Вот эти детали, которые из жизни, про съемные квартиры, про супермаркеты, про бары, про кино, про одежду — слово «свитшот» почему-то постоянно вылезает. Так же до вас никто не делал особо.

Алехин: Не знаю, может, кто-то делает, я не думал об этом.

Сперанский: Я особо такой музыки не слушал никогда. Рэп в детстве на английском слушал. Из русскоязычных слушал «Гражданскую оборону». Но Летов не пел про свитшоты.

— Ну вот да.

Алехин: У нас больше опора на литературу была, музыка какая подворачивалась, что друзья играли, то и играли, что сами слушали, то и семплировали. А так, чтобы реп писать — я всегда старался вдохновляться какими-то книгами, которые мне нравятся. Потому что меня удивляло всегда — слушаешь и думаешь: «Что за ***** [херню] они пишут?»

Сперанский: Да, литература была важнее всегда.

Алехин: Просто книг не читаю рэперы, поэтому какую-то ***** [херню] и пишут.

— Ну вы сами рассматриваете свои тексты как дневники?

Алехин: Скорее, даже как наши фотоальбомы.


3.

«Пляж» (2016)

— Как вы познакомились с Феликсом Бондаревым?

Алехин: Нас познакомил Максим Тесли на чтении стихов. Там же я впервые увидел Александра Ионова, мне кажется, он пил мочу.

Сперанский: Он редко отвлекается от этого занятия, только на баб.

Алехин: И там стоял парень, похожий на дьявола, который говорил: «О, да». И там же был Феликс Бондарев.

— Как вы решили поработать и почему?

Алехин: Я плакал, потому что от меня ушла баба, он меня нанюхал, и мы бухали несколько дней. А потом я вспомнил, что Костиной бабе нравится RSAC, и я ему говорю: «О, братан, ты продюсер нового альбома „Макулатуры“». Он говорит: «А денег заплатите?» Я говорю: «Денег у тебя будет до ***». Ну тут я его обманул, конечно, денег ему это особо не принесло.

Я ожидал, что все будет гораздо более пластмассовым. Но он оказался очень талантливым человеком. В кои-то веки появился тот, кто слышит наше настроение, что мы хотим спеть своим репом. Плюс обычно, знаешь, как с музыкантами бывает — работаешь и раз 30 повторяешь каждому: «Мне нравится какой-то переход». Один раз говоришь, другой, третий, он говорит «Да-да, я поменяю». И ** *** [ничего] не меняет. А с Феликсом такого никогда не было, ему говоришь, он тут же это делает. Несмотря на то что он тогда пил водки очень много, он все такие вещи сразу запоминал, сразу менял, сразу делал несколько вариантов и не требовал передышки. Мы с ним, когда делали «Пляж», просто сидели там целыми на «Международной», неделю или больше. И ни разу он не заныл.

— Это же брейкап-альбом, верно?

Сперанский: Как-то само собой получилось, что мы писали про такую потерянную любовь. Я писал, Женя тоже. Не то чтобы мы прямо думали: «Напишем сейчас концептуальный альбом о *****страданиях». Просто писали о том, что есть, как обычно. И вышло так, что все девять песен получились об этом. Мне нравятся несколько треков, ну вот «Нейт Диаз» ******** [охренительный].

— Да, хитяра.

Сперанский: Не знаю, откуда это взялось, откуда там столько страсти. Но она была там. Сейчас уже ******* [подзадолбала] довольно сильно.


2.

«Сеанс» (2017)

Алехин: Тогда много всего навалилось, был плохой период. Сначала умер наш друг Марат, потом от меня жена ушла, потом я в дурку попал. Ну и так понеслось по наклонной. Тяжело было, мрачные образы рождались. Отходняк от препаратов был тяжелый. Я пытался зафиксировать всякие такие тревожные состояния в течение полугода. Первые в психушке делал, потом — когда выходил и когда потихоньку восстанавливал память после препаратов. Там меня галоперидолом качали, я растолстел, в такое животное превратился. Пытался как-то вернуть себе почву под ногами, ну и бабу тоже вернуть. Если «Пляж» ненадолго вернул Костину бабу, то «Сеанс» вернул мою. Когда есть такой стимул, то работается более вдохновенно.

— Не тяжело год за годом, месяц за месяцем вываливать в музыку все то, что у тебя происходит, иногда ретроспективно, иногда по живому, как у тебя это было в случае с «Сеансом»?

Алехин: Я не могу этого не делать. Наоборот, у меня больше ничего такого интереса не вызывает. Конечно, у всех нас куча разных интересов, например кино смотреть, или осваивать какие-то музыкальные инструменты, или какую-то еще ***** [херню]. Поэтому мы с Костей сошлись. У нас есть любовь к поэзии. И проблема в том, чтобы не делать что-то, когда ты привык этим постоянно заниматься. Если я не напишу реп в течение года, я себя стремно чувствую. Образ жизни, ты не ждешь, что что-то великое сделаешь или что-то ***** [хреновое]. Просто это частью тебя становится, как привычка ходить на турник или срать. Срать репом, не знаю.

— Костя?

Сперанский: У меня не очень хорошо получается все время говорить о своей жизни. В «Макулатуре» мы это делаем немножко зашифрованно, в этом и прикол стихов: ты это облекаешь в такую игровую форму, в художественность. И поэтому это интересно, это забава такая. Я только на «Пляже» и «Сеансе» полностью обнажился до какого-то последнего предела. А так я никогда не позволяю себе этого делать. Мне было неинтересно выставлять себя напоказ.

И альбом «Сеанс»… Я могу реконструировать это время только по своим дневникам. Потому что был в аду достаточно жестком. Я принимал антидепрессанты, курил траву каждый день. Сейчас я не могу оживить эти ощущения. Потому что я старательно ощущение того времени пытался подавить. Для меня сейчас вспоминать это время — как какая-то комедия. Я не знаю, какой человек всей этой ***** [херней] занимался. Я могу исполнить оба альбома, но сопереживания уже нет. Просто думаешь: «*****, откуда это взялось, как это возможно было написать?»


1.

«Утопия» (2020)

— Это ваш самый роковый альбом, как мне показалось.

Алехин: Ну, там все есть: и рок, и джаз, и саксофон, и даже сериал «Агентство „Лунный свет“».

Моисеенко: Я хотел слоукор. Сделать, чтобы Женя зачитал под слоукор. 

— Да-да, звучит как группа Low. Как вы познакомились?

Моисеенко: В 2010-м, ты искал микрофон.

Алехин: Я был в Петербурге, и мне надо было трек записать. «Основы писательской жизни». И я написал в ЖЖ, а Никита откликнулся. Я у него что-то записывал, так и познакомились. Потом чуть-чуть общались, и уже у него группа «Голландский штурвал» начала что-то делать. И Михаил Енотов предложил Никиту поставить на разогрев к концерту «Ночных грузчиков».

Моисеенко: Да, в 2015-м был концерт, пришли посмотреть, что мы играем. И Михаил Енотов сказал: «*****, мне понравилось, давай возьмем на разогрев». И после концерта «Ночных грузчиков» в 2016 году уже

Алехин: Я ему предложил что-нибудь мне сделать для «Макулатуры».

У меня Никита всегда был как такой потенциальный персонаж романа. Я не знаю, ты не читал у Уэльбека «Расширение пространства борьбы»? Там просто есть персонаж Тиссеран — он, конечно, не такой, как Никита, не совсем. Но все мы немного Тиссеран, и Никита даже получил прозвище Тиссеран, когда мы вместе ездили во Вьетнам. И мне хотелось посмотреть, как на его жизни скажется, если он в реп-игру вступит. И так потихоньку треки с 2016 года начались рождаться.

Но тексты на его треки очень долго писались, только год назад они начали появляться, хотя музыка уже долго существовала. Меня сбивала с толку Никитина интонация в этой музыке. Я не мог представить в них свой голос или Кости. А потом после этого долгого тура что-то в голове случилось, что уже настолько мне этот старый реп ******** [надоел], что я начал слушать эту музыку по-другому. Плюс у Кости несколько текстов родилось. И дело пошло. И тут еще карантин подошел, и все сложилось в голове наконец-то. Вот она «Утопия», ребята.

— Я про тексты хотел поговорить отдельно. Потому что в плане именно них это самый такой витальный, что ли, ваш альбом. То есть здесь дневниковости очень мало как раз. Вневременные штуки.

Алехин: Если так можно выразиться, истории становятся архетипическими, когда в голове ты их прокручиваешь и начинаешь настолько уже погружаешься в них, что знаешь все о своих персонажах и уже можешь рассказывать о них без привязки ко времени. Так, наверное, с этим альбомом получилось, что он долго вызревал, а потом уже готовенький получился.

Сперанский: Каждый раз разный персонаж. У меня нет… я, например просто не вижу преемственности у своего героя, если вообще можно о нем говорить. Но на этом альбоме написал все довольно быстро, за месяц. Только два текста написал год назад. Не было такого типа задачи. Это тоже своего рода дневниковые замечания. Просто сейчас переживания такие, которые получились.

— Которые больше от внутренних событий, чем от внешних, можно так сказать?

Алехин: Ну да, наверное, просто ближе к вечности стали.

Сперанский: Уже все, да. Распахнула объятия.

— То есть это ваш самый взрослый альбом, наверное.

Алехин: Пожалуйста, можно так сказать, можно иначе. Самый старческий.


Обложка: Илья Большаков