Забыть сейчас о «деле сестер Хачатурян» нельзя: прецедент наконец заставил обратить внимание на вопросы самообороны и домашнего насилия даже тех, кто никогда об этом не задумывался.

В СМИ стало всплывать все больше историй женщин, осужденных за действия, которые они предприняли, чтобы защитить свою жизнь. Однако суды все эти истории без разбору квалифицируют по статье 105 УК РФ «Убийство», реже 108 УК РФ «Убийство, совершенное при превышении пределов необходимой обороны». Хотя в Уголовном кодексе есть 37 статья «Необходимая самооборона». Перекосы системы, отсутствие денег на адвоката и юридическая неграмотность приводят к тому, что женщины, которые защищали себя, вынуждены сидеть в тюрьмах как обычные убийцы. Еще хуже ситуацию делает отсутствие закона о домашнем насилии. The Village поговорил обо всем этом с организаторками акций в защиту сестер Хачатурян и рассказывает, почему это дело касается каждого.

Текст: Анастасия Котлякова Редактор: Юлия Рузманова


Алена Попова

юрист, основатель «Проект W: сети взаимопомощи для женщин»

Люди, которые занимаются борьбой с насилием, знают, насколько это распространено. В России эпидемия домашнего насилия. По данным Росстата, каждый год у нас жертвами становятся 16 миллионов человек. Если бы у нас хоть что-то профилактировалось, были бы хоть какие-то превентивные меры, то такой эпидемии не было бы.

Я уверена, что в этом созыве Госдумы внесут закон о домашнем насилии. Вопрос только в том, будет ли он слушаться в этом составе. Мы все знаем, что там до сих пор ходит господин Слуцкий, который был обвинен в домогательствах. Вполне вероятно, что, даже если закон выйдет на пленарные чтения, его постараются «кастрировать»: убрать оттуда все, что составляет саму суть.

В России эпидемия домашнего насилия. По данным Росстата, в России жертвами каждый год становятся 16 миллионов человек

Раньше на постсоветском пространстве закона не было у нас, Узбекистана и Армении, а в итоге осталась только Россия. У 144 стран мира есть такой закон, у 127 стран есть охранные ордера. В соседней Беларуси они есть уже четыре года. Если бы Михаилу Хачатуряну был вручен охранный ордер, он был бы изолирован от девочек и их мамы. Не было бы дела сестер Хачатурян. Мама осталась бы с девочками, их нельзя было бы преследовать, выходить с ними на связь, угрожать и применять к ним насилие. И им не пришлось бы самообороняться.

Мы выступали с требованием возбудить дело против Хачатуряна, а дело девочек — прекратить. Факт выделения материалов о Михаиле Хачатуряне в отдельное дело доказывает, что он насильник, хотя следствие и раньше имело все экспертизы, подтверждающие это. Но для самого процесса это очень важно, потому что это доказывает факт самообороны.


Марина Васильева 

журналистка, соавторка ютьюб-канала «феминистки поясняют»

Для меня сестры Хачатурян — это люди, которые всю свою жизнь прожили в аду, и теперь их отправляют из одного круга ада в другой. В России и государство, и общество стоят на том, что дети — это святое, что их нужно оберегать и защищать любой ценой. При этом метаанализ нескольких десятков исследований показывает, что около 20 % девочек и 8 % мальчиков подвергаются в детстве сексуальному насилию, а мы об этом не говорим и ничего не делаем. Никаких законодательных инструментов, чтобы помочь жертвам домашнего насилия, в России нет. По сути, подвергнуться насилию в крупном городе в России и в диком лесу — почти одно и то же, надеяться можно только на себя.

Если вы оказались с насильником один на один и помощи ждать неоткуда, остается только защищаться всеми возможными способами. Женщин, которые решаются на самооборону, потом сажают: 80 % россиянок, осужденных за убийство, защищались от домашних тиранов.

Закон о домашнем насилии мог бы спасти сестер Хачатурян и тысячи женщин и детей в такой же ситуации

Мне очень грустно и стыдно, что в моей стране в 2019 году государство не может и не хочет защищать женщин и детей от насилия. Суды и полиция тратят огромные ресурсы на то, чтобы винтить людей на митингах, а потом проводить по несколько заседаний для каждого задержанного, при этом заявления от избитых женщин часто просто не принимают.

Закон о домашнем насилии мог бы спасти сестер Хачатурян и тысячи женщин и детей в такой же ситуации. Тогда они действительно могли бы обратиться в полицию и получить, например, охранный ордер, переехать в убежище, отправить насильника на принудительную терапию. Одна из девушек на пикетах в поддержку сестер Хачатурян стояла с гениальным плакатом: «Если бы сел — был бы жив».

Татьяна Сухарева

Политик, радикальная феминистка, президент АНО «Центр правовой помощи и просвещения»

В 2014 году я баллотировалась в депутаты Московской городской думы. Чтобы снять меня с выборов, на меня было сфабриковано уголовное дело по обвинению в мошенничестве. Я была арестована в день, когда должна была получать удостоверение кандидата в депутаты. Мой арест больше напоминал силовой захват. Меру пресечения в виде заключения под стражу мне избирал и продлевал тот самый судья Якубаев, в отношении которого сейчас возбуждено уголовное дело о получении взятки.

Я 18 месяцев находилась в СИЗО и встретила там женщин, которые сидели по обвинению в убийстве, нанесению тяжких телесных повреждений, повлекших смерть человека, — почти все эти дела были самообороной. И я прекрасно понимаю, что сестры Хачатурян находились в такой ситуации, где либо убить, либо погибнуть самой. Им пришлось сделать этот страшный выбор, чтобы выжить. Это одна из ситуаций насилия мужчин над женщинами, которое происходит практически в каждой второй семье, и об этом надо громко говорить.

Cо мной сидела невысокая женщина, явно больная псориазом. Она сказала, что у нее 105-я статья — «Убийство». Ее звали Елена, она была дважды замужем. Первый муж ее избивал, и они разошлись. Второй муж тоже избивал и как-то начал душить. Опасаясь за свою жизнь, Лена ударила его сковородкой, и он умер. Приехала полиция, Лене предъявили обвинение в убийстве, следователь рекомендовал все признать, сказал, что это снизит ей срок — дадут лет семь. Она так и сделала. Я объяснила ей, что ее действия попадают под статью «превышение пределов необходимой обороны» максимум, но никак не «убийство». Денег на адвоката у нее не было. Больше я ее не видела.

Почему статьи УК «путают» и судят за убийство вместо самообороны? Следователи делают это намеренно, потому что их карьера напрямую зависит от раскрытия именно особо тяжких и тяжких преступлений

Обвиняемых в убийстве держат в отдельных камерах. Но со мной сидело много жертв домашнего насилия. Одна из них — цыганка Света, которую обвиняли в краже, была со сломанным бедром. Бедро сломал ей муж. Но она не думала разводиться с ним, она его любила и верила в его любовь. Она полностью безграмотна, ей 30 лет, у нее трое детей.

Самое большое число сидящих женщин обвиняется в наркотических преступлениях. На втором месте — мошенничество. Как правило, это сфабрикованные заказные дела, направленные на устранение конкурентов по бизнесу. За убийство женщины сидят не часто, но большинство из этих случаев — самооборона, квалифицированная как убийство. Это массовое явление с типичным сценарием.

Почему статьи УК «путают» и судят за убийство вместо самообороны? Следователи делают это намеренно, потому что их карьера напрямую зависит от раскрытия именно особо тяжких и тяжких преступлений. А такие обвиняемые удобны: они не имеют ресурсов на защиту, все признают, вопросов не задают, приговор не обжалуют.

Сейчас омбудсмен Москалькова и ряд депутатов Госдумы признали, что декриминализация побоев была неверным шагом. В связи с «делом сестер» есть надежда на принятие закона о домашнем насилии. Но нам противостоит мужское лобби.


Зара Арутюнян

психолог, организатор шествия 6 июля в Ереване

Ко мне постоянно приходят люди, которые сталкиваются с домашним насилием и ничего не могут с ним сделать. Отчасти я становлюсь правозащитником: говорю про них, читаю лекции о домашнем насилии и всячески призываю ему противостоять. Рано или поздно это начинает разрывать на куски.

Самое страшное в деле Хачатурян, что насильник имел взаимоотношения с полицией. В таких случаях в полиции говорят: «Звоните, когда будет труп». И это тот редкий случай, когда возник труп не жертвы, а насильника. Мы знаем, что по 105-й статье («Убийство». — Прим. ред.) сидит много женщин в России. Если бы все реагировали как надо, ничего бы такого не было. Этот случай можно рассматривать как энциклопедию домашнего насилия, потому что там встретилось все: психологическое, физическое и сексуальное насилие.

Такие мероприятия, как «Марш сестер», — это месседж для всех, кто сейчас находится в подобной ситуации, что их поддерживают. Для меня это самое важное. Я знаю, как сложно людям уйти из ситуации насилия. Особенно когда ты знаешь, что общество скажет, что ты сама виновата. Не ту юбку надела, не туда пошла, почему сразу не ушла — постоянные общественные вопросы к жертве.

«Дело сестер» — это уникальный кейс в истории русского феминизма, когда люди, которые никогда не были задействованы в борьбе за права женщин, выступают за то, что девочек надо поддержать. Но об этом деле там никто не знает. В Ереване я хожу в футболке «Свобода сестрам Хачатурян». Если у нас люди спрашивали: «Расскажите, мы там слышали краем уха в телевизоре», — то здесь вообще никто ничего не слышал, к сожалению. Реакция на «дело сестер» в основном или нулевая, или в поддержку отца. Средневзвешенная позиция по Армении такова: «А зачем вы акцентируете, что они армяне? Это не армянское дело. Мы не такие».

«Дело сестер» — это уникальный кейс в истории русского феминизма

6 июля мы провели «Марш сестер» в Ереване. Здесь о любом мероприятии до 100 человек даже не нужно никого извещать. Для меня это было колоссальным удивлением. Хотя нас пришло больше — 150–200 человек, никаких санкций не последовало.

Мы сделали такой же марш, какой должен был пройти в Москве. Мы шли в футболках и с плакатами среди туристов, по самым интенсивным улицам. Поэтому я делала лозунги на русском, английском и армянском, чтобы всем было понятно. Было много мужчин. Участвовали даже иностранные туристы. Они спрашивали, что у нас за марш, а когда мы рассказывали, в чем история, они говорили: «Правильно сделали, что убили. Мы пойдем с вами». Подходили даже какие-то странные одиозные армянские парни, шли с нами рядом и кричали лозунги.

Правоохранительные органы участвовали прекрасно: они подошли к нам, спросили, что мы делаем, уточнили наш маршрут. Рядом с нами шли всего три-четыре человека, они сопровождали марш, чтобы нас никто не трогал. Они помогали нам переходить улицы: держали машины, чтобы мы все единовременно прошли и наша колонна не прерывалась. Неужели так можно было? И это после Москвы, где мои дети знают, что, если после митинга я не появилась дома в девять часов, меня замели и я вернусь через 15 суток. Когда мы пришли на финальную точку, к нам снова подошел полицейский. Он хотел спросить, все ли в порядке и нет ли у нас претензий. И тут я плакала. Потому что в это невозможно верить после России.

В армянском интернете не стало меньше негативных комментариев, но у дела сестер повысилась узнаваемость. О марше написали многие медиа, его показали в новостях. Главным медийным эффектом стал разговор Армана Татояна (уполномоченный по правам человека в Армении. — Прим. ред.) с нашим омбудсменом Татьяной Москальковой. Его позиция: Армения тоже за девочек.


Мариам Кочарян

журналистка

Девочки — мои соотечественницы, поэтому для меня эта ситуация особенно острая. Я решила, что не могу остаться в стороне и наблюдать за равнодушием армянской диаспоры или тем более откровенной травлей.

В армянском обществе не принято обсуждать такие проблемы. Более того, делается все, чтобы нивелировать какие бы то ни было намеки на домашнее насилие. Если быть совсем откровенной, то женщина на Кавказе часто оказывается бесправной, и ей действительно некуда идти. Обратно в отчий дом — стыдно, развестись — стыдно, быть одной — лучше повеситься. К сожалению, на Кавказе есть негласный культ мужчин. А рождение мальчика воспринимается куда как лучше, чем девочки.

Больше всего меня возмущает реакция армян, которые полагают, что девочки вели разгульный образ жизни и получали от нее сплошное удовольствие. Социальные сети — это кривое зеркало жизни. Мало кто из нас выкладывает в сеть негатив, открыто говорит о своих страхах, сомнениях, фобиях, а уж тем более о сексуальном насилии в собственном доме. Девочкам на самом деле не хватало родительской любви и понимания, поэтому они приводили домой условных мальчиков и пили до утра. Не все так просто, как кажется.

Я не хочу дискредитировать армянские семьи, но насилие в них есть, и это факт. Сестры просто вынули наружу то, о чем не принято говорить. Есть семьи, где девочкам нельзя вообще ничего: до замужества ты находишься в одном закрытом сообществе, а после — «перетекаешь» в другое. Я не вижу в этом условий для развития свободы личности.

Я не хочу дискредитировать армянские семьи, но насилие в них есть, и это факт. Сестры просто вынули наружу то, о чем не принято говорить

Если вдаваться в этнопсихологию, каждому этносу свойственны свои паттерны поведения. В этой истории есть свой армянский след — и не надо это замалчивать. Конечно, смешно связывать это только с национальностью. Но я лично знаю такие армянские семьи не понаслышке. 

Я не против патриархата в семье, я считаю, что главным должен быть мужчина, а не женщина. Отец должен быть головой и авторитетом. Насилие вытекает не из патриархальных традиций. У Хачатуряна, я считаю, был диагноз.

Закон о домашнем насилии нужен, чтобы женщины были защищены на государственном уровне. Но здесь дело еще и в другом, это проблема этнопсихологии. Девушка-чеченка, которую увезли в Грозный, когда она сбежала из дома в кризисный центр, сейчас на всю республику говорит, что тогда «ее завербовали в феминизм», а сейчас «у нее все хорошо». Можно бесконечно убеждать этих женщин, что у них есть права, но когда у твоей мамы, бабушки и прабабушки прав не было, то ты автоматически не мыслишь этими категориями.

С этим паттерном бесправия можно бороться, только образовывая женщин. В тех же кризисных центрах можно объяснять, рассказывать, что, когда тебя бьют, — это нехорошо. Но придут ли кавказские девушки в такие центры? Я очень сомневаюсь. Поэтому и нужен закон о домашнем насилии, чтобы у них была хотя бы государственная защита.


Оксана Васякина

поэтесса и феминистка

Когда прошлым летом стало известно об убийстве отца тремя сестрами, несколько первых часов эта новость не обрастала никакими подробностями, но я сразу поняла, что это убийство — крайняя мера. Потом в медиа стало появляться все больше и больше информации о деле, и стало уже совсем понятно, что к чему. Я знаю, что многие женщины, столкнувшиеся с «делом Хачатурян», про себя подумали примерно то же, что и я: если бы меня убивали и насиловали, я бы спасала себя, и убила бы кого угодно. Для меня «дело Хачатурян» — это яркий симптом, что пора все менять. 

Исследования говорят, что 80 % женщин, сидящих за убийство, — это женщины, превысившие самооборону. Все они  обречены на ужасную жизнь после освобождения (вы же понимаете, как устроена система реабилитации заключенных в России): потерю близких, здоровья и возможности иметь хорошую работу, потому что они выбрали жить вместо того, чтобы быть убитыми. Когда я представляю себе эту цифру, за которой стоят настоящие живые женщины, которые сейчас дышат, чувствуют, мыслят, эта цифра кажется катастрофической. Эта проблема — результат судопроизводства, но на деле мы живем в мире, где женщина не имеет права на жизнь. Ценность жизни женщины у нас намного ниже, чем ценность жизни мужчины.

Исследования говорят, что 80 % женщин, сидящих за убийство, — это женщины, превысившие самооборону. Все они обречены на ужасную жизнь после освобождения

Я считаю, что самый важный ресурс, который может дать общество жертвам насилия, — это поддержка и видимость того, что они не виноваты. Жертвы насилия часто оказываются в изоляции, их обвиняют в том, что совершил насильник. Такое положение дел усугубляет психологическое состояние жертв, и как следствие — жизнь женщин летит под откос. Поддержка — это топливо, на котором работает реабилитация жертв насилия. Я не знаю, поможет ли кампания в поддержку сестер принять закон о домашнем насилии, но я бы очень этого хотела.

Я считаю, что пикеты, концерты и чтения — это не отдельные события, это одно большое событие, и каждая женщина (и мужчина) важны в нем.


обложка: Антон Новодережкин / ТАСС