21 июля 23-летний петербуржец Александр Эйвазов вышел из следственного изолятора № 1 — колпинских «Крестов». Тремя днями ранее суд приговорил его к году и 10 месяцам лишения свободы за препятствование правосудию (Эйвазова обвинили в том, что он, не успев в срок изготовить протокол судебного заседания, отказался подписывать чужой протокол задним числом после своего увольнения; до этого молодой человек пожаловался на работу суда в прокуратуру, Следственный комитет и Верховный суд). День в СИЗО зачли за два в колонии, Эйвазова отпустили почти сразу.

История бывшего секретаря Октябрьского районного суда Петербурга — отличника юрфака РАНХиГС — похожа на триллер с классическим героем в поисках правды: тут есть попытка разоблачения работодателя, пистолет в затылок, старые «Кресты» с камерой 7,5 квадратов на четырех человек, психиатрическая больница и, наконец, самолеты, которые видит из окна заключенный новых «Крестов».

Эйвазов говорит, что время в СИЗО и на воле течет по-разному: в городе — как будто быстрее. Мы встречаемся в офисе «Команды 29» недалеко от метро «Обводный канал» (руководитель объединения Иван Павлов был адвокатом Александра). Узник совести рассказывает о том, как из-за одного протокола на полтора года его жизнь превратилась в невеселое приключение.

Фотографии

Виктор Юльев

«Я был самым молодым партсекретарем Петербурга»

Я родился и вырос в Петербурге, жил (и живу) в коммунальной квартире. Мать — администратор торгового зала в магазине премиум-класса. Отец был выпускником Высшего политического училища МВД СССР, участником боевых действий. Решение стать юристом было моим собственным: семья хотела, чтобы я стал хирургом.

Я был членом «Единой России»: меня приняли в партию в 2013 году. Стал самым молодым партсекретарем города Санкт-Петербурга. Верил, что трансформировать систему отношений между гражданином и государством можно через правящую партию. Ельцин, как и Горбачев, был выходцем из КПСС: не надо думать, что в правящей партии абсолютное единомыслие. Есть люди, которые хотят изменения в лучшую сторону, но их не слушают или выдворяют из партии.

К сожалению, партия не показала желания что-то изменить даже в моем уголовном деле. Насколько я знаю, когда меня заключили под стражу, в считанные сутки мне приостановили членство в партии. Пока я сидел, партия ничем мне не помогала. Зато хотя бы что-то пытались сделать другие партии, в которые обращались я и мои друзья: ЛДПР, «Справедливая Россия», КПРФ, «Фонд борьбы с коррупцией» Навального, «Яблоко». Получается, что другие партии заступались за секретаря правящей партии.

«Я не раб»

Принимая решение устроиться на службу в Октябрьский районный суд, я исходил в первую очередь из того, что это суд моего района (я родился и вырос в Адмиралтейском районе). Нас всегда учили, что если хочешь каких-то изменений, надо начинать со своего района. Кроме того, это было достаточно экономно: я живу рядом, 15–20 минут — и на работе. Я думал, что смогу увидеть судебную кухню и накопить опыт для написания научных работ. Начать с секретаря и дослужиться до судьи.

Раньше я хотел быть адвокатом по уголовным делам, но когда писал диплом о праве на защиту в уголовном судопроизводстве, разочаровался в этой идее. Количество оправдательных приговоров в России очень маленькое (по данным на 2017 год, 0,2 %). Я решил, что суд — главный защитник прав и свобод человека и гражданина.

На деле в суде я увидел нарушения. Например, судья Ирина Керро спрашивала о национальности подсудимых — наравне с семейным положением, образованием, работой и прочим. Безусловно, я увидел в этом национализм. Позже в СИЗО люди, которые там сидели, говорили мне, что у них судьи никогда не спрашивали про национальность.

Потом — неоплачиваемые переработки. Когда я устраивался на работу, мне сказали, что зарплата маленькая, но переработки будут оплачивать, есть премии и надбавки. Пожаловались на огромную текучку кадров. В итоге я выходил на работу в выходной 4 ноября (в День народного единства), зачастую сидел до 22, 23 часов, один раз — до 2:30 ночи. Переработки не оплачивали. Дома думали, что я попал в какую-то секту. Официальная версия — что секретарям платят в месяц 25 тысяч рублей, на самом деле не платили и 10 тысяч.

Если бы мне сказали, что я буду работать по 16–18 часов, а платить не будут, я бы не пошел в суд. Я в рабство не нанимался. Я, может быть, и лицо неславянской национальности, но я не раб.

«Секретарь был человеком для битья»

Я хорошо помню 15 ноября 2016 года (прения сторон по делу муниципального депутата Тимофея Кунгурова, которому вменяли попытку мошенничества. — Прим. ред.). Встал вопрос: кто сядет в процесс — я или другой человек, который фактически не был секретарем, но оформлял документы и подписывался как секретарь. И вот я сел (во всех смыслах слова). Понимая, что иначе будет что-то нехорошее.

В тот день были прения сторон, они длились более 8 часов: сначала выступал государственный обвинитель со своей речью, потом два адвоката, потом подсудимый Кунгуров (до этого я его не знал). Судья Керро захотела, чтобы я писал протокол вручную, а не на компьютере. Полагаю, таким образом она пыталась выдавить меня с рабочего места, чтобы тот второй человек стал секретарем. Писать от руки тяжело, и я элементарно не успел доделать протокол — только проект на 47 листов. Аудиозапись процесса была в моем планшете, который позже изъяли, не приобщив как вещественное доказательство — а фактически, я считаю, украли.

И вот в следующие дни я пытался доделать протокол, параллельно работал у других судей — кроме того, судья Керро давала дополнительные поручения. Я не говорю, что мне не дали доделать именно этот протокол. По словам других сотрудников, работать с судьей Керро было очень сложно — она сменила девять секретарей только по одному делу, которое длилось год.

Такое отношение было не только ко мне: другим секретарям тоже доставалось от судей. По сути, секретарь был человеком для битья. Это человек, на котором срывали все нервяки, скрываемые от адвокатов и прокуроров.

«Вечером ко мне домой пришел Октябрьский суд»

28 ноября 2016 года я взял больничный. Я действительно заболел. Вышел из дома на работу, но меня сильно знобило, поликлиника была по пути. Врач сказала: «Вы еще успеете поработать». Потом начался учебный отпуск (я учился в платной заочной магистратуре). Потом я опять заболел — обострилась астма: пришлось брать новый больничный. А потом я подумал: «Может, у меня из-за работы проблемы со здоровьем?» Взял и уволился.

Судья, как мне стало известно, постановила приговор (по делу Кунгурова; 30 ноября 2016 года его признали виновным в покушении на мошенническое хищение 500 тыс. рублей и приговорили к 1,5 годам колонии общего режима. — Прим. ред.) без протокола заседания. 23 декабря, когда я зашел в суд с заявлением об увольнении, мне сказали подписать протокол от 15 ноября. Но я его не готовил! Тогда я сказал, что у меня сейчас больничный и я не имею права ничего подписывать. Можно сказать, славировал. Я сначала хотел подумать: как такое может быть? А потом я посмотрел уголовную практику и понял, что это фальсификация доказательств.

Мне названивали с неизвестных номеров, я не отвечал на звонки. Все было нормально, Новый год я встретил в кругу семьи — так же консервативно, как всегда. А 10 января вечером ко мне домой пришел Октябрьский суд в лице заместителя председателя Эльвиры Вайтекунас. Она ворвалась с двумя полицейскими, которые отказались представиться. Я стал говорить про 25 статью Конституции — неприкосновенность жилища. Меня фактически закрыли в моей же комнате с заместителем председателя суда, которая начала требовать, чтобы я пришел 11 января 2017 года в 31 зал суда и подписал протокол. Опять — подписал. С 29 декабря я официально не секретарь и изготовить протокол не мог. Весь разговор я записал. Я понял, что попахивает служебным подлогом и фальсификацией доказательств — до семи лет лишения свободы.


Я думал, что смогу увидеть судебную кухню и накопить опыт для написания научных работ. Начать с секретаря и дослужиться до судьи


«ФСБ не ЧОП, мы не можем вам помочь»

Ночью я не мог нормально уснуть. Для меня было дичью то, что я увидел. И только благодаря диктофонной записи я понимал, что все это не плод моего воображения. На следующий день я пошел в УФСБ. Единственное, что мне посоветовали на приеме — сменить место жительства: «ФСБ не ЧОП, мы не можем вам помочь». Я тогда еще верил, что подам заявление, и те, кто проник в мой дом, непременно ответят по закону. Подал заявления куда только можно — в прокуратуру, Следственный комитет, МВД, писал президенту, уполномоченному по правам человека, председателю Верховного суда, в квалификационную коллегию судей. Приложил диктофонные записи. Все спустили чуть ли не на уровень самого Октябрьского суда.

Я жил у друзей и не появлялся дома: ожидать можно было чего угодно — например, что подбросят наркотики или оружие. Знал одно: ничего противозаконного я не сделал и правда на моей стороне.

1 марта 2017 года я был в Москве — только уехал из студенческого общежития, и тут к ребятам нагрянули полицейские. Они искали меня. Позже я узнал, что в федеральный розыск меня формально объявили только 13 марта (причем по статье, которую мне пришили, в федеральный розыск объявить вообще не могли). Потом я узнал, что моих знакомых вызывают на беседы в Центр по борьбе с экстремизмом. Возник страх: экстремизм? За что? Оказалось, оперативники искали меня через друзей, чтобы я, опять же, явился в суд и подписал документы. То есть от меня требовали, чтобы я сфальсифицировал материалы по делу, и ради этого искали в других субъектах Российской Федерации!

И только в конце апреля-мае я узнал, что, да, 294 статья (УК РФ; воспрепятствование осуществлению правосудия. — Прим. ред.). Я подумал: нет, продолжу борьбу. Решил: дойду с обжалованиями до Генеральной прокуратуры, и дело отменят.

В итоге меня взяли.

«Приставили к затылку пистолет. Взвели курок»

Задержание 22 августа 2017 года было шокирующим. Произошло оно в сочинском микрорайоне Кудеспа. Рано утром я проснулся из-за того, что в моей комнате находились какие-то незнакомые мужчины. Фамилий они не сказали, удостоверения не показали — друг друга называли Хохлом и Пахой. Они сказали, чтобы я быстро собирал вещи. Интересно, что им был нужен мой планшет. Когда я не захотел его отдавать, меня два раза профилактически ударили по лицу. Потом мне сказали: «Сейчас ты приедешь в Питер и признаешься во всем, что скажет следователь». И приставили к затылку пистолет. Взвели курок. Угрожали, что кинут в камеру с насильниками, много чего засунут в разные места. Говорили: «Видишь женщину на улице? Сейчас она напишет заявление на попытку изнасилования, и ты поедешь с этим в тюрьму».

Мое требование: мне нужны адвокат и врач (я был в болезненном состоянии). Мне сказали: «В Питере». Забрали документы, планшет, телефон — ничего при этом не оформили. Мы ехали, и я понимал, что ситуация плачевная. А они шутили: «Мы тебя бесплатно везем в Питер первым классом». В аэропорту Сочи, понимая, что надо привлечь внимание людей, я подкинул в воздух салфетки, когда мы подходили к стойке у посадочной зоны. Назвался, сказал, что все это незаконно, что меня везут неизвестно куда. Меня стали снимать пассажиры, кто-то подозвал полицейского. Только после этого я попал к врачу, там зафиксировали температуру 38 градусов и высокое давление.

Но в итоге все равно был самолет, и я прилетел в Петербург. Через шесть часов после того, как меня взяли, я уже был у следователя.


Если бы мне сказали, что я буду работать по 16–18 часов, а платить не будут, я бы не пошел в суд. Я в рабство не нанимался. Я, может быть, и лицо неславянской национальности, но я не раб


«Давайте кинем человека в дурдом»

Когда меня только взяли, я сидел в старых «Крестах» на Арсенальной в камере для бывших сотрудников правоохранительных органов — так называемая «БС». Там порядок, разговоры на юридические темы. Люди внимательны друг к другу. Довелось полтора месяца быть в одной камере с уважаемым мной человеком: бывшим зам. начальника главного управления министерства внутренних дел по СЗФО Монастыршиным Александром Григорьевичем (так называемое «дело о золотых парашютистах» — о премиях сотрудникам расформированного управления. — Прим. ред.). Я видел, как его хотят сгноить в «Крестах» — у него был диабет и ишемическая болезнь, ему не оказывали никакой медицинской помощи. Я его считаю невиновным и, если получится, помогу ему юридически.

Через два дня после того, как меня признали узником совести (организация Amnesty International. — Прим. ред.), перевели в общеуголовную камеру. Там я находился до того, как меня направили на психолого-психиатрическую экспертизу. Закрыли на 27 суток в одиночке. Главврач спрашивала подробности по уголовному делу. Я ссылался на 21 статью УПК (уголовное преследование осуществляют прокурор, а также следователь и дознаватель). Тесты с цветочками-кружочками саботировал. Почему я должен выполнять то, что навязала следователь, которая не знает, что по таким статьям не назначают судебную экспертизу? Они просто искали искусственные основания для продления ареста: «Давайте кинем человека в дурдом и посмотрим, что получится».

В итоге я читал книжки, занимался самообразованием. Прочел «Белые одежды» Дудинцева — потрясающая книга, Милана Кундеру, Агату Кристи.

«Новые „Кресты“ не успели впитать в себя боль и ужас»

25 декабря 2017 я переехал в новые «Кресты» (СИЗО № 1 в конце 2017 года перевели в Колпино, The Village писал о том, как живет город с самым большим следственным изолятором Европы. — Прим. ред.). Если в старых «Крестах» была камера 7,5 квадратных метров на четырех человек (мы говорили: «живем в трюме»), то в новых — 36 квадратных метров. Это возможность дышать. В старых «Крестах» я, бывало, просыпался в два часа ночи из-за нехватки воздуха. В новых стало легче.

Администрация осталась та же, но отношение стало более гуманным. Старые «Кресты» еще при царе были тюрьмой, только в 60-е стали СИЗО, но дух тюрьмы остался. Новые «Кресты» не успели впитать в себя боль и ужас. Стены старых «Крестов» кричали. Там много людей поумирало. На моей памяти было два суицида: один повесился, другой вскрылся. В новых «Крестах» бытие определило сознание не только администрации, но и арестантов. Больше пространства, воздуха. И вид другой: лично я видел поезда, самолеты, машины, огни города моего родного — жизнь.

Сокамерники — и в «БС», и в общеуголовной камере — были в курсе моей ситуации и знали, что все это чисто по беспределу происходит. В тюрьме смотрят, каким ты был на воле: если порядочным, то и относиться будут с уважением.


В новых «Крестах» бытие определило сознание не только администрации, но и арестантов. Больше пространства, воздуха. И вид другой: лично я видел поезда, самолеты, машины, огни города моего родного — жизнь


«Человека не выпускают! Давайте пошумим»

10 дней назад меня освободили (интервью состоялось 31 июля. — Прим. ред.). Вообще должны были освободить в так называемый «президентский день», то есть до выходных. В пятницу, 20 июля, мне дали бумагу о получении подъемных — 930 рублей на дорогу и прочее. Сказали: «Через 30 минут на волю». Но через полчаса никто не пришел. Тогда галера (коридор с камерами. — Прим. ред.) подняла шум: «Человека не выпускают! Давайте пошумим». В итоге пришли и сказали: «Все, завтра обязательно освободят, только прекратите».

Я, честно сказать, уже никуда не спешил. Знал, что это тактика такая: напоследок поморозить человека. И когда утром мне сказали: «Все, давай», ответил: «Нет, я еще главное не сделал: надо напоследок душ принять, чтобы на волю выйти с чистой совестью и чистым самому». Покушал с ребятами и сыграл партию в нарды. Пускай система ждет, когда я выйду. Когда я уходил, люди из разных камер меня поздравляли и отбивали «зенитку» — это считается знаком уважения. В тот день шел дождь, и сокамерник сказал: «Даже небеса сегодня рыдают — Саню Эйвазова освобождают». Меня встретили три человека: моя мать, мой адвокат Иван Павлов и мой бывший сокамерник из старых «Крестов».

Для начала я обещал людям, что свяжусь с их родственниками и передам, что они держатся стойко и смело. Содержание в СИЗО многих ломает независимо от условий заключения. Я видел человека, который похудел на 25 кг. Людей кидают в дурдом, накачивают галоперидолом, чтобы убить когнитивные способности. В карцер, спецблок отправляют.

Когда я был в заключении, многие ко мне обращались за юридической помощью. Так получилось, что обо мне знала вся тюрьма. И мне говорили: «Давай, становись адвокатом». Я подумал: может быть, реально все-таки что-то изменить? Не только суд, но и адвокатура может защитить человека?

Родители, конечно, очень сильно за меня переживали. Следователь конкретно потрепала матери нервы. Я не женат, детей у меня нет — давить можно было только через родителей. На моих друзей пытались давить — и я увидел, какие у меня друзья. Кто-то испугался, кто-то остался верен. Некоторые не дождались. Но я не буду на них зацикливаться. Главное — те, кто дождались.