Считается, что протест — удел молодых, а пенсионеры — главный электорат Путина. Марина Валентиновна в этом смысле исключение: ей 78 лет, и, несмотря ни на что, она выходит на все современные акции протеста — женщина была на Болотной, ходила на «Марш матерей» и гуляла с плакатом по бульварам 3 августа. Наверняка вы сможете встретить ее и на шествии на Чистых прудах в эти выходные. The Village поговорил с Мариной Валентиновной о протестах в СССР и сейчас, о вычетах штрафов из пенсии и о том, как она ладит с родными в спорах о Крыме.

Текст: Евгения Созанкова

Редактор: Юлия Рузманова

Фотографии: Дарья Глобина

Путин, Болотная, Навальный

Путин мне сразу не понравился. Когда он сказал, что будет «мочить в сортире» кого бы то ни было, я поняла, что это не мой человек. Не помню, за кого голосовала в 2000 году — если был Явлинский, то за него, а может, просто за всех галочку ставила, чтобы бюллетень не считали. Путин не мой президент. В 90-е, да, было трудно с продуктами, с деньгами, но было свободнее. Когда пришел Путин, нашу свободу стали по кусочкам отбирать. Были свободные собрания, потом приняли закон о согласовании. Скоро, наверно, станет нужно звонить и просить разрешения выйти в магазин.

Я тогда учителем была и сразу почувствовала, что и в школе стало тяжелее работать. Появилась куча новых справок, бумаг. На педсовете с нас перед каждыми выборами требовали обзванивать всех родителей, чтобы те приходили голосовать — нужно было обеспечить явку. Мне в школу ходить не хотелось, но я очень любила своих детей.

Один раз я была членом избирательной комиссии у нас в школе — во время выборов президента в 2008-м. Я до этого верила, что все честно, но потом сама увидела, как голоса считают. Нам звонили, говорили, сколько надо привезти, вбрасывали голоса на моих глазах. Я промолчала. Мне неудобно сказать вору, что он вор. После этого еще в 2011 году пошла наблюдателем на выборы в Думу, но там было без нарушений, видимо, опасались скандалов — на участке рядом с нашим дежурили иностранные наблюдатели.

С 2009 года на Триумфальной площади по 31-м числам проходили акции в защиту 31-й статьи нашей Конституции, которая гарантирует право граждан на свободу собраний. Сначала я на них не ходила. Но потом по «Эху Москвы» услышала, что задержали правозащитницу Людмилу Алексееву. Женщина на десять лет меня старше, а ее волокли по улице и потом возили в автозаке по Москве в июльскую жару. Решила: нет, надо выходить! И в августе взяла и вышла. В первый раз я стояла у метро «Маяковская» возле колонны. Ко мне еще какой-то мужчина подошел, спросил, на акцию ли я или просто так. Я ответила, что на акцию, и он мне подарил букет роз.

После 6 мая 2012-го я почти ничего не пропускаю. Тогда улица Якиманка была заполнена народом от метро «Октябрьская» до самой Болотной площади. На входе на всю эту огромную толпу поставили три рамки. Я всегда впереди хожу, успела спокойно на площадь пройти, а сзади началась страшная давка. Людей сначала перестали пускать, а потом полицейские стали врываться в толпу и махать своими дубинками направо и налево. Я попробовала пройти назад, но всю площадь уже перекрыли и никого не выпускали. Потом полицейские приоткрыли где-то забор, сказали выходить, но я не пошла. Решила: останусь до победного. Ближе к вечеру открыли мостик, который к Третьяковской галерее ведет, я его перешла, села там и просидела где-то до восьми вечера. Потом только ушла, потому что уже сил не было.

Когда ребят по «болотному делу» посадили, я дала себе слово, что буду выходить за них с пикетом каждое шестое число, пока последнего не выпустят. Пикеты проходили в районе «Новокузнецкой». Я на все ходила, если только чего неотложного не случалось. Помню, в ноябре где-то было уже холодно, я стояла с пикетом, а возле меня двое полицейских дежурили. Один из них каждый раз, когда мимо меня проходил, как бы невзначай говорил: «А дома сейчас чай горячий, диван мягкий». Я не отвечала и дальше стояла. Еще как-то женщина подходила, спрашивала, куда денежку положить — думала, я милостыню с плакатом стою прошу. Сказала ей, что не за денежку стою.

На все митинги и акции я, как правило, хожу одна. Раньше со мной подруги иногда ходили. У одной даже какое-то время вычитали часть пенсии на оплату штрафов за участие

И вот почти всех уже выпустили, и вдруг в 2015-м взяли Ванечку (Иван Непомнящих, фигурант «болотного дела». — Прим. ред.). Он на Болотную вместе со своим отцом выходил, ему еще 18 не исполнилось. Его забрали за то, что он зонтиком от дубинок полицейских защищался. На суде он сказал, что ни в чем не виноват и в этом суде участвовать не будет. На всех заседаниях он сидел, читал книжку и не отвечал ни на какие вопросы. Его посадили на 2,5 года.

В 2017-м я пришла в штаб Навального, спросила, чем могу помочь. Ходила раздавала газеты, надевала футболку с Навальным поверх одежды, помогала ставить кубы во время предвыборной кампании. Команда мне его очень нравилась, там хорошие ребята работали. И сам Навальный с его упорством меня всегда восхищал. Кстати, без него ничего бы, может, и не было на Болотной. Он еще до нее своих молодых ребят призвал выходить.

О Советском Союзе и протестах

Моя старшая сестра училась в одном классе с Наташей Горбаневской — одной из семи демонстрантов, которые вышли на акцию против ввода советских войск в Чехословакию 25 августа 1968 года на Красной площади. Они успели просидеть пять минут на Лобном месте, когда их окружили люди в штатском и начали бить. Наташа тогда была с четырехмесячным сыном, поэтому ее посадили только в 1969-м. Сказали, надо дождаться, когда ее сыну исполнится год. Остальных шестерых посадили сразу. Потом Наташе поставили диагноз «вялотекущая шизофрения правдоискательства» и отправили в психушку в Казань. Через полтора года ее выпустили и велели уезжать, иначе опять закроют, и она уехала с детьми во Францию. Вернуться ей разрешили только в 1991-м, даже на похороны матери не пустили.

С Наташей мы общались всю жизнь. Я не могу назвать это дружбой — она была нам как вторая старшая сестра. Мы всегда ходили к детям друг друга на дни рождения.

До демонстрации 25 августа Наташа активно занималась правозащитной деятельностью. Вместе с Людмилой Алексеевой, правозащитницей, они выпускали «Хроники текущих событий» — рассказывали, что на самом деле творится в Советском Союзе. Наташа распространяла письма в защиту диссидентов. Моя сестра работала машинисткой и помогала их печатать. Некоторые и я подписывала.

В это же время, в конце 60-х, Андрей Дмитриевич Сахаров (советский физик, диссидент и правозащитник. — Прим. ред.) призвал всех диссидентов каждый год 5 декабря, в день принятия Сталинской Конституции, приходить на Пушкинскую площадь и ровно в шесть вечера на одну минуту снимать головные уборы. Показать, что не все согласны. Один раз и я туда пришла вместе со своей младшей сестрой. Нас тогда было таких человек 30 от силы. Почти сразу подъехали машины, кого-то выборочно хватали, волокли и куда-то увозили. Это была первая акция протеста, в которой я приняла участие. Перед этим я отвела своего сына к подруге и сказала ей, чтобы, если я вдруг не вернусь, она отвезла его к моей матери. Не могу сказать, что боялась тогда, но за сына была тревожно — один бы остался.

Мы жили будто в зазеркалье: говорим одно, думаем другое, а делаем вообще третье. Когда я училась во втором классе, мою маму пытались завербовать в стукачи. Она тогда кое-как отговорилась от них, мол, трое детей, она не работает, а на кухне судачить некогда, поэтому нечего ей им докладывать. Хотя как раз на кухне они говорили про многое. Моя тетя как-то рассказывала, что в 30-е годы работала референтом (докладчик и консультант по определенным вопросам. — Прим. ред.) в приемной Орджоникидзе, наркома тяжелой промышленности, и была на работе в тот день, когда его убили. Ей сначала сказали, что он застрелился, но потом выяснилось, что сделал он это не сам. А в печати тогда написали, что он скончался от сердечного приступа. Ей потом доброжелатели посоветовали уволиться и найти другую работу.

90-е

В конце 80-х у нас распоясались фашисты. Они маршировали по улицам, били людей, запугивали евреев. У моей двоюродной сестры муж был еврей, ему слали письма с угрозами. В 1989-м я вступила в Антифашистский центр. До сих пор в нем состою, кстати.

Нас вступило около 2 тысяч, но быстро выяснилось, что у всех разные представления о том, как надо бороться с фашизмом: один молодой человек на общем собрании как-то спросил, когда выдадут оружие. Тем не менее мы проводили встречи, конференции. Один раз на наше мероприятие в парке пришли фашисты и устроили драку. Били всех без разбора: мужчин, женщин, детей. Я тогда не попала — была в школе на работе.

Власти ни во что не вмешивались. Тогда и согласовывать ничего не нужно было. Людей просто звали, писали о митингах и акциях в газетах. Горбачев хотел дать нам волю, устроить гласность, стал дружить с другими странами, но у него ничего не получилось. Государство уже разваливалось на куски, мы сильно отставали от передовых стран по технологиям, денег не было. В какой-то момент у нас стали исчезать продукты из магазинов. Я приходила за покупками, а на стеллажах лежали одни рулоны туалетной бумаги. По два часа стояли в очередях за хлебом.

Какое-то время я никуда не выходила, а потом мне врач сказал, что нужно больше гулять. И я пошла 3 августа гулять по бульварам

В 1991-м в ночь с 20 на 21 августа я стояла у Белого дома. Мы защищали его от ГКЧП (Государственный комитет по чрезвычайному положению. — Прим. ред.). Со мной пошел младший сын, ему тогда было 16. Он не хотел отпускать меня одну. Мы стояли всю ночь. Дождь лил непрерывно. Сесть было некуда — разве только прямо в лужу. Людей было много — несколько десятков тысяч. Время от времени мы брали друг друга под руки и строились в цепочки, чтобы защищать здание. Сына трясло. Причем он не понимал, что это нервная дрожь, думал, от холода.

Один молодой человек раздал нам по половинке ватно-марлевых повязок — по целой на каждого не хватало. Сказал, что пришло сообщение о возможной газовой атаке, и объяснил, что в этом случае повязку надо будет смочить в луже и закрыть ею нос и рот.

В ту ночь троих ребят убили на Садовом кольце, которое патрулировали бронетранспортеры. Кто-то кинул зажигательной смесью, БТР стал маневрировать, и один парень попал под гусеницы. Потом один солдат выскочил из БТР, стал стрелять и убил еще двоих.

К утру люди были уже уставшие. Как только метро открылось, мы пошли к нему. И вдруг кто-то закричал: «Танки!» Мы развернулись и побежали навстречу танкам. Я тогда подумала, что, видимо, это моя судьба. Я делала так, как чувствовала, по совести. Бежала медленно — на мне были тяжелые сапоги, а Гришка, мой сын, убежал дальше. Потом вижу — он остановился. Оборачивается и улыбается — оказалось, танки на нашу сторону перешли.

О вере

Я никогда не была атеисткой. В советское время религия была, по сути, запрещена. Но я всегда знала, что, если страшно, надо перекреститься. Помню, как в университете подруге говорила, что хотела бы быть верующей. Постоянно молилась своими словами, просила у Бога помощи. Крестилась в 1991 году у отца Александра Борисова в храме Космы и Дамиана на Столешникова — там, где 27 июля протестующих укрывали. Отец Александр, кстати, в 1991-м тоже ночью у Белого дома со своей дочкой стоял. Потом перешла в храм в Газетном переулке. Наш батюшка каждый раз за вразумление наших правителей молится и за освобождение невинно осужденных. Я за Алексея Пичугина всегда прошу — он отказался оговорить Ходорковского, и его пожизненно посадили.

Сейчас, перед тем как идти на мероприятие, я всегда прошу Бога благословить меня. А перед митингами еще читаю 90-й псалом «Живый в помощи Вышняго». И до сих пор меня не забирали. Рядом женщину хватают, а меня не трогают. Несколько раз я даже сама раздвигала полицейских и выходила из оцепления.

На все митинги и акции я, как правило, хожу одна. Раньше со мной подруги иногда ходили. У одной даже какое-то время вычитали часть пенсии на оплату штрафов за участие в несогласованных акциях. Потом кто-то из подруг уехал, кому-то стало тяжело ходить.

Родные моих взглядов не разделяют. Особенно старший сын. Когда Крым забрали, он говорил, что все правильно сделали. Мы не ссоримся, просто он свое думает, я — свое. Внукам вообще до политики дела нет. Но я их и не агитирую, вообще никого не агитирую: ходить или нет — это личное дело. Они все знают, что я хожу, но вместе со мной не ходят. Только когда Немцова убили, пошли со мной на «Марш памяти» — переживали, что со мной может что-то случиться.

Честные выборы

В последние годы здоровье у меня ухудшилось — головокружения, одышка, ноги сильно стали болеть. Какое-то время я никуда не выходила, а потом мне врач сказал, что нужно больше гулять. И я пошла 3 августа гулять по бульварам. До этого последний раз только на «Марш матерей» в поддержку Анечки Павликовой выходила. Тогда дождь был, а я зонт с собой никогда не беру, и один паренек шел рядом и держал надо мной свой зонт.

Ситуация сейчас напоминает то, что было в 2012-м, только еще хуже. Полицейские совсем бессовестные стали. Люди просто стоят себе, но подбегают человек шесть, космонавтов этих, заламывают и увозят.

Я тоже ни на что не надеюсь, но мне стыдно сидеть дома, когда людей бьют и сажают. Если ты ничего не делаешь, ты в этом участвуешь

О происходящем я в основном узнаю на «Эхе Москвы». Как просыпаюсь, так сразу его включаю и новости слушаю. «Новую газету» еще читаю. Интернетом я не пользуюсь и компьютеры вообще не люблю. Мне кажется, компьютер — это вторжение в душу. Телевизор почти не смотрю. Как только начинаются новости на федеральных каналах, сразу выключаю. Боюсь, меня инфаркт хватит. В основном смотрю канал «Культура» или «Спас». Правда, когда показывают нашего патриарха, тоже стараюсь выключать.

У меня сейчас много времени на лечение уходит, каждый день я по 2,5 часа обрабатываю ноги. Не знаю, сколько мне еще Бог здоровья даст, столько буду выходить. Не хочу называть себя патриотом, потому что слово сегодня девальвировалось, но я люблю свою страну. Я коренная москвичка, никогда не уезжала из России и никогда не хотела. У меня все здесь. Хочу, чтобы у нас тут было хорошо, чужого мне не нужно.

Когда я ходила 10 августа на Сахарова, на плакате я написала: «Хочу дожить до честных выборов. Получится?» Честно, думаю, что нет. Моя дорогая подруга Наташа говорила: «Я понимала, что мы ничего не сделаем нашим выходом на Красную площадь. Но стыдно вообще ничего не делать». Я тоже ни на что не надеюсь, но мне стыдно сидеть дома, когда людей бьют и сажают. Если ты ничего не делаешь, ты в этом участвуешь.