Со всеми такое было: ты приходишь на выставку, читаешь текст к первому же экспонату и… ничего не понимаешь. Пытаясь разобраться, берешь брошюру о выставке на входе — яснее не становится. Покупаешь каталог выставки — читаешь его, сверяясь с «Википедией», но в итоге запутываешься окончательно. Зачастую чувство вины от того, что ты не можешь понять, о чем та или иная работа (или вся выставка), перевешивает все впечатления от увиденного — даже приятные.

Иногда экспликации к работам и прочие сопроводительные тексты пишут сами художники, иногда — приглашенные искусствоведы и журналисты, иногда — сотрудники музеев. В любом случае получается что-то не то — это признают и в самом сообществе. Корреспондент The Village Андрей Яковлев попросил художников Павла Пепперштейна и Славу Птрк и искусствоведа Бориса Клюшникова рассказать, почему такие тексты иногда невозможно понять и что с этим можно сделать.

Также мы попробовали перевести несколько текстов о современном искусстве на человеческий язык — получилось, может быть, не очень хорошо, но мы хотя бы попытались.

Из проекта Анвара Мусрепова

Создавая среду, наполненную различными субстанциальными объектами, используя элементы, приведенные в тексте ниже, я формулирую невербальное политическое высказывание, для декодирования которого зрителю предлагается активизировать другой уровень чувствительности, найти ключ к нарративу через сеть маркеров, отказаться от привычной структуры сканирования через слои, войти в резоматическую систему и собрать критический образ в докритическом состоянии ума, как ребенок ломающий уголки на пазлах.


Альтернативный вариант

Моя работа — это политическое высказывание, которое довольно сложно понять.

Художник Павел Пепперштейн считает, что птичий язык в текстах об искусстве — это общее место и признак причастности к современным художникам.


Павел Пепперштейн

Я сам так иногда писал. Особенно в давние годы, когда начал деятельность в составе группы «Инспекция „Медицинская герменевтика“». Мы писали много текстов намеренно усложненным философским или квазифилософским языком, параллельно изобретая множество терминов. Для нас было важно автоматизировать свой язык и круг слов, которым мы пользуемся, сделать его непроницаемым для непосвященного зрителя.

Но сейчас, когда я читаю подобные тексты, то вижу, что они ничего нового не изобретают. Просто берут готовый язык из обязательного для современного искусства теоретического дискурса. Он у меня не вызывает никакой симпатии или интереса. Для меня в нем нет непонятного, наоборот, он суперпрозрачный. Это как сектантское обязательство человека из клуба под названием «Современное искусство». Художник пишет так, чтобы продемонстрировать свою принадлежность к клубу и размежеваться с теми, кто к нему не относится. Отвратительная стратегия.


Из новости на «Артгиде»

Шесть авторов — студентов Школы фотографии и мультимедиа имени А. Родченко представят свои проекты-интервенции, варьирующиеся тематически от медиаконцептуализма и симуляционизма до эко-техно-фетишизма и энвайронментализма, интегрированные в природную среду деревни Никола-Ленивец Калужской области.


Альтернативный вариант

Шесть студентов школы Родченко приехали делать выставку в деревню.

Художник Слава Птрк говорит, что некоторые художники не могут описать смысл своей работы простыми словами, поэтому используют язык, на котором говорит их окружение.


Слава Птрк

Изменения в лексиконе художников происходят постепенно. Чем больше книг ты читаешь, чем больше разных дискуссий и лекций посещаешь, чем в большем количестве школ современного искусства учишься, тем быстрее меняется твой язык. Хотя есть люди, которые с самого начала не могут простыми словами описать то, что они делают. Также стоит иметь в виду, что многие тексты к выставкам пишут не художники, а кураторы и искусствоведы.

Сложные тексты возникают из-за замкнутости художественной среды. Художники и кураторы думают о таких же художниках и кураторах, когда они пишут эти тексты, а не об обычных зрителях, случайно зашедших с улицы. Кажется, что все на свете все знают и понимают то, что ты пишешь, потому что для тебя это очевидные вещи, как два плюс два. Сложно взглянуть на себя со стороны, поэтому и получаются такие тексты в себе. Язык кураторов и художников рассчитан на своих, а не на чужих.

На моей последней выставке в ММОМА был один стандартный текст, написанный как раз куратором-искусствоведом и правленный пресс-службой музея, который в общих и умных словах описывал то, что мы показываем на этой выставке. Я мог написать подобный текст, но быстро отказался от этой мысли. Я сам часто бросаю читать эти вымученные заумные тексты уже на втором абзаце, поэтому мне хочется заинтересовать зрителя, говорить с ним на одном языке, сделать так, чтобы зритель мне доверял. Я написал текст-пояснение о том, кто я такой и какое у меня прошлое. Я не объяснял зрителю, какой смысл несет та или иная работа, я решил рассказать ему историю, дать контекст для понимания работ на выставке — и сделать это человеческим языком.

Я люблю, когда художник не объясняет на пальцах, что он хотел сказать, а дает только необходимую информацию, необходимые вводные для того, чтобы дальше зритель сам начал шевелить мозгами и понял (каждый поймет по-разному), о чем этот проект. И еще я люблю лаконичность, особенно в интернете.


Из описания к проекту Дарьи Макаровой

Проект раскладывается на три этапа. Первый — экспозиционный. К нему относится сама выставка в ее институционально обусловленном воплощении. Второй — сессионный, отведенный на реляционную практику коммуникации со зрителем и интерпретативным играм. Третий — формализующий. Он совершает акт подытоживания и сведения первый двух этапов в завершенное физическое целое, реализующееся в ином медиуме, в книге. Говоря другими словами, каждому этапу назначается ключевая роль: среда, поле и точка.


Альтернативный вариант

Проект состоит из трех частей: выставка, игры и книга.

Философ и историк искусства Борис Клюшников объясняет феномен текстов в современном искусстве желанием художников зашифровать и защитить высказывание.


Борис Клюшников

В своем тексте «Концептуальное искусство пресс-релизов» критик Дэвид Джослит показал, как сегодня сопроводительный текст к выставке контролирует нашу интерпретацию произведений и как эта ситуация связана с новой онтологией искусства 60-х. Если искусство — это система коммуникации, то она может быть взломана пиарщиками галерей, их текстами и логикой сетевого хайпа. Становится ясно, зачем художникам самим писать тексты или выступать вместе с кем-то тандемом. Это нужно, чтобы сбить рамку пиар-машины и утвердить некое поле интерпретации, иначе за тебя это сделают другие.

Я думаю, эта логика была важна и для «Коллективных действий», которые разрабатывали свой словарь, потому что знали, что если искусство — это сеть, то их работы могут быть легко встроены в другие концепты и логики. Фактически словарь концептуалистов и сегодняшние тексты важно рассматривать с точки зрения шифрования. Теперь автономия и политическая независимость художников очень зависят от шифрования, и современный художник предлагает не просто формы и эстезис, но и словарь, с которым он работает. Это хорошо понимали «Коллективные действия».

Почему эти тексты сложны? Я бы сказал: не сложны, а зашифрованы. Именно потому, что искусство работает с информацией, которая сегодня политизируется и используется новыми способами, работа очень хрупка перед современным миром.

Интересно, что сейчас происходит возврат к фактичности и документальности текстов. Джермано Челант в 2018-м сказал, что «документы становятся куратором». Это значит, что тексты должны быть более дескриптивными и фактичными, давая открытую возможность интерпретации. Но мы еще только вступаем в эту проблематику. Я не знаю, как к ней относиться. Я думаю, что текст должен резонировать с работой, но при этом быть открыт для широкого круга людей. Это значит, что нужно писать не для специалистов, а для того, что называется «массы». Сделать искусство делом всех — настоящая задача текстов. Я стремлюсь к этому, но получается редко.


После публикации материала с редакцией связался автор первого текста. Мы публикуем его комментарий.


Анвар Мусрепов

Сложно поспорить с тем, что этот текст действительно становится бессмысленным, если извлечь его из работы. Этот текст не является описанием работы или ее анализом — он, по сути, является одним из объектов, сборкой ключей и гиперссылок с доступом к другим объектам. То есть данный текст можно представить как облако тегов, или семиотическое ядро. Его функция не в том, чтобы объяснить смысл работы, а, скорее, в том, чтобы вызвать ряд ассоциаций с различными теоретическими текстами.

Моя инсталляция представляет собой модель лаборатории, и, отсылая к сайнс-фикшну, я сознательно шел к нагромождению терминов и использовал такой спекулятивный научный язык, важной частью которого также являются элементы, перечисленные в тексте. Я сторонник того, что искусство стоит анализировать, отсылая к контексту, в котором оно было создано. Модель лаборатории является для меня метафорой положения, в котором оказался Казахстан. На протяжении долгого времени вся страна представляет собой такую большую технократическую лабораторию, здесь проводились разные эксперименты: социальные — такие как переход кочевников к оседлой жизни, техногенные — такие как Семипалатинский полигон, запуски человека в космос, испытания химического оружия и многие другие. Я не выношу реакционных суждений, кто виноват в таком положении Казахстана: конкретные исторические личности, страны или геополитическое положение. Мне думается, что в целом вина лежит на проекте модерна, и именно проект модернизма превратил нас в таких мутантов, креолов, и наша гибридная идентичность и отчуждение от коренной культуры обязана именно этому.

Надо отметить, что я не согласен с экспертами в этом материале по поводу того, что нужно редуцировать тексты. Я за то, чтобы мы говорили на разных языках. Мы все помним тот опыт, когда все искусство было редуцировано до политического плаката, этот шлейф сохраняется и по сегодняшний день, и ничего хорошего из этого не вышло.



Анимация: Даша Скребцова (фотография в коллаже uslan Gilmanshinstock.adobe.com)