С 15 августа в российский прокат снова выходит драма «Игла» — с Виктором Цоем в главной роли. Прокатный хит 1989 года отреставрировали и покажут во всей сети «Каро». The Village поговорил с Рашидом Нугмановым о том, какие режиссеры на него повлияли, как была устроена дистрибуция кино в СССР и возможно ли снять хороший фильм о Викторе Цое.

Текст: Марина Аглиуллина

Архитектор по первому образованию, Нугманов вместе со своим старшим братом Муратом Нугмановым, позже ставшим оператором «Иглы», поступил во ВГИК на курс Сергея Соловьева, набранный исключительно из представителей Казахской ССР. Примерно в это же время Нугманов стал сближаться с тусовкой Ленинградского рок-клуба, к которому относился и погибший 15 августа 1990 года Цой. Нугманов начал снимать андерграундных советских музыкантов в своих работах во время учебы: в 1986-м в его короткометражке «Йя-Хху» появились Цой, Борис Гребенщиков, Майк Науменко, Константин Кинчев и другие герои той сцены.

Снятая в 1988 году «Игла» — главная и самая знаменитая работа Нугманова, которую в Советском Союзе за год посмотрели более 14 миллионов зрителей. Для режиссера это был счастливый билет: «Иглу» на «Казахфильме» должен был снимать другой режиссер, но проект не пошел, и третьекурсника Нугманова позвали спасти картину и снять ее за оставшийся, сжатый срок на оставшиеся от изначального бюджета деньги. Главную роль загадочного молодого человека Моро, решившего спасти свою подругу Дину от наркомании и внимания наркоторговцев, по приглашению Нугманова сыграл Цой. Согласно опросу журнала «Советский экран», его признали лучшим актером 1989 года. После Нугманова и его учитель Сергей Соловьев решил снять у себя Цоя, а также другого дебютанта «Иглы» актера Александра Баширова — в легендарной «Ассе».

В свое время «Игла» прогремела не только в советском прокате: картину показали на нескольких фестивалях, в том числе на знаменитом «Сандэнсе» в США. Фильм Нугманова стал феноменом: он был одной из первых советских кинолент, по-настоящему говоривших о молодом поколении СССР на одном с ним языке. Кроме того, «Игла» была свежим воздухом в кинематографе Союза и благодаря небанальным художественным решениям Нугманова, снимавшего всю картину методом импровизации на основе линии сюжета. Элементы анимации, постоянные шумы и отрывки радио- и телепередач как фон и комментарий для событий на экране, необычайно наглый и даже грубоватый для советского кино главный герой, тема наркотиков — все это тогда казалось новаторским.

На фотографии: кадр из фильма «Игла»

О советском кино

— Вы росли в Советском Союзе, и тогда ситуация с дистрибуцией кино была совсем другой. Помните ли вы, как, когда и с каких фильмов началось ваше знакомство с кино? Как у вас появилось это увлечение?

— Конечно, это случилось в детстве, но самый первый фильм я не могу вспомнить. Это точно было детское кино — всякие киносказки, которые будят воображение, ведь когда ты маленький, то веришь, что все это взаправду. И это, наверное, самое главное, что повлияло на меня и на то, что я стал заниматься кино. Думаю, увлечение кино правда идет от детских впечатлений: когда взрослеешь, то понимаешь, что этого мира не существует, но ты можешь создать иллюзию этого мира, и кино — лучшее средство для этого.

Позже мне еще пришло связанное с этим понимание, что кино — самый древний вид искусства, просто технологии его воспроизведения появились только в наше время. Человек видит сны, как и другие млекопитающие, и эта способность мозга создавать звучащий и движущийся мир, который ты во сне не контролируешь, — это важная часть режиссерского сознания. Думаю, что способность видеть сны влияет на способность снимать хорошее кино. Я верю, что когда-нибудь человечество научится записывать сновидения и это даже может стать новым ответвлением кино. Сны можно будет продавать, и начнется конкуренция — чьи сны будут самыми интересными.


У нас была уверенность, что нам не дадут прокат, потому что и менее спорные фильмы лежали на полках, включая Тарковского


— Вы знали, кто такой Сергей Соловьев, когда поступали во ВГИК? На тот момент он еще не снял свои культовые фильмы. Был ли он тогда для вас большой фигурой?

— Тогда он не был таким известным, как Никита Михалков или Андрей Тарковский, но мы его знали, видели его фильмы. Когда он приехал в Казахстан набирать мастерскую, я сразу подал туда заявку. Интересно, что Соловьев набирал комплексную мастерскую, и это было в истории ВГИКа впервые. Он набирал не просто режиссерскую мастерскую, а киногруппы. То есть абитуриентов-режиссеров приглашали приходить со своими кандидатами на операторский, художественный и сценарный факультеты, чтобы собрать готовые съемочные группы. Поступив вместе, мы и учились все вместе, поэтому у нас быстро сложились костяки творческих групп. Благодаря этому мы пришли на «Казахфильм» и смогли снимать полнометражное кино, не доучившись и еще не получив дипломов. На втором курсе, весной 1986 года, я снял короткометражный фильм «Йя-Хху» в Ленинграде с Виктором Цоем, Майком Науменко, Борисом Гребенщиковым и Костей Кинчевым, «Иглу» — после третьего курса.

Благодаря ВГИКу нам было легко работать, потому что во время учебы у нас была очень интенсивная работа на площадке — мы должны были каждую неделю сдавать этюд. Соловьев и Анатолий Васильев, театральный режиссер, который тогда первый и последний раз преподавал во ВГИКе, нас жестко гоняли. Благодаря этому мы быстро выработали свой стиль. Где-то после третьего курса Соловьев собрал нас всех и сказал: «Вам больше нечего здесь делать». Так получилось, что все мы стали снимать кино, и каждый стал интересным кинематографистом. Даже те, кто поступали к нам как художники, стали потом хорошими режиссерами. Например, Сабит Курманбеков сейчас собирает много призов на кинофестивалях.

На фотографии: Рашид Нугманов и Виктор Цой на съемках фильма «Игла»

О знакомстве с Цоем и запрещенным искусством

— Как и когда вы узнали о существовании Виктора Цоя?

— Из ленинградского рока сначала в 1980 году я узнал об «Аквариуме». Потом начали появляться кассеты, и где-то в 1982-м у меня появилась запись очень плохого качества группы «Кино», где Виктор Цой тогда выступал еще вдвоем с Лешей Рыбиным. Меня очень заинтересовала их музыка. Это было до моего поступления во ВГИК, я вовсю писал основанный на воспоминаниях моего старшего брата и других людей роман о 60-х в Алма-Ате о стилягах, хулиганах и так далее, и там все было наполнено духом протеста и рока, который тогда начал появляться в нашей стране. Когда я услышал музыку «Кино», я вдруг почувствовал, что это перекликается по духу с тем, о чем я пишу. Когда я, спустя два года, поступал во ВГИК, я показывал Соловьеву наброски своего романа в виде сценария и хотел превратить его в дипломную работу.

Позже я познакомился с рокерами в Москве, а потом в Питере. В то время я даже организовывал Борису Гребенщикову и Саше Титову во ВГИКе подпольный концерт: мы обставили все так, будто это была репетиция этюда вечером в субботу, когда никого из преподавательского состава уже не было. Мы оставили заявку, что будем в мастерской Таланкина и придут актеры. Набилась куча народу. «Аквариум» тогда отыграли нам великолепный концерт. Потом так получилось, что мы с Виктором постепенно все ближе и ближе сходились и в итоге очень подружились. Еще до «Йя-Ххи» мы с ним обсуждали фильм с главным героем Моро, Виктор должен был написать музыку. Но я с первой же встречи понял, что у него великолепная пластика и он актер от природы. Я тут же предложил ему попробовать себя в этом качестве. Мы с ним нашли много общего во взглядах на музыку и на кино, и нам было в радость работать вместе. А потом случайно подвернулась «Игла».


Мне писали наркоманы и говорили, что бросили употреблять благодаря фильму


— Откуда у вас взялись эти протестные настроения?

— Это было естественно. В начале 60-х, когда мне еще не было шести лет, я, благодаря старшему брату, начал слушать рок — нелегальные записи и перезаписи, даже на пресловутых «ребрах» (рентгеновских снимках, на которые записывали музыку в СССР, как на пластинки. — Прим. ред.). Я был очень впечатлен, больше ничего не хотел слушать. Эту музыку нигде нельзя было услышать по радио или телевизору, ее нельзя было купить на пластинках. Когда появились Битлы, это было чем-то новым, чего никогда раньше не было, и они стали моей любимой группой. Но в советской прессе о них стали появляться издевательские, высмеивающие статьи. Я был с ними не согласен, мне нравилась эта музыка, но окружающая идеологическая среда этого не приветствовала.

Рок и сам по себе — протест. Когда ты дорастаешь до пубертата, то начинаешь осознавать, что ты человек со своими правами, своей личной жизнью и своей территорией. И когда этого не хотят признавать, ты начинаешь эту территорию защищать. Когда такой ребенок еще настроен на какое-то творчество (а я в детстве много рисовал и писал), то возникает протестная мысль «А я высмею ваше!». Даже когда я поступил в архитектурный, все мои проекты намеренно нарушали нормы традиционной, классической архитектуры и классической красоты. Я создавал полуфантастические проекты, которые, наверное, могли существовать только на бумаге.

— Запрещенное в СССР кино вы тоже смотрели?

— Конечно. В 60-е, когда я еще учился в школе, это было невозможно. В 70-е мы стали ходить в Дом кино, где несколько раз в год устраивали показы фильмов, которые не выходили в прокат. Это были закрытые информационные показы для членов Союза кинематографистов, а у моего старшего брата и у меня там было много друзей и знакомых, и нас проводили на эти показы. Благодаря этому я открыл для себя очень много нового. Потом, где-то в начале 80-х, появились видеомагнитофоны и хлынул поток самиздата — пиратских кассет VHS, на которых можно было много чего найти. Тогда мы смотрели кино день и ночь, конечно, плохого качества и с гнусавым переводом, но так мы познакомились с очень многими режиссерами.

— Кто из этих режиссеров, на ваш взгляд, больше всего на вас повлиял? Мне показалось, что для вас мог быть важен Годар, потому что в «Игле» есть что-то от его ранних фильмов.

— Безусловно, Годар больше всего на меня повлиял. Но первое глубокое впечатление на меня, наверное, все же оказал Феллини, которого я впервые посмотрел в Доме кино. В СССР, по-моему, в прокате были только «Ночи Кабирии» или «Дорога». Когда я открыл Годара, наверное, в начале 80-х, я уже был достаточно насмотренным. Он перевернул мое представление о кино. Я видел разные фильмы — и коммерческие, и авторские, — но такого неожиданного взгляда на кинематограф я еще никогда не встречал. Феллини и Антониони все равно работали больше в традиционной, классической форме. Благодаря Годару я понял, что правила можно нарушать. Разумеется, это отразилось на «Игле».

На фотографии: Рашид Нугманов

О том, как снять фильм про наркотики в стране цензуры

— Говоря о запрещенных фильмах. Сейчас я порой вижу склонность авторов к самоцензуре, в том числе, если говорить о кино, от страха не попасть в прокат. Вы думали о прокате, когда снимали «Иглу»? Вас заботило, попадете ли вы в прокат?

— Абсолютно нет. Несмотря на то, что это был еще 1987 год, перестройка только забрезжила на горизонте и еще было не понятно, чем все закончится, будут ли опять закручивать гайки. У нас было ощущение, что «Игла» не выйдет в прокат, во-первых, из-за темы. Я не понимал, каким образом фильм про наркоманию вообще утвердили в Госкино. Может, это было что-то плановое. И еще я ведь пригласил туда непрофессиональных актеров, и среди них музыкантов Виктора Цоя и Петра Мамонова, которые тогда были в черных списках КГБ, и им запрещалось выступать перед зрителями за стенами рок-клуба без разрешения.

У нас была уверенность, что, когда мы сдадим фильм в Госкино, нам не дадут прокат, потому что раньше и менее спорные фильмы лежали на полках, включая того же Тарковского. Но мы знали, что этот фильм будет иметь очень большой спрос у молодежи, и планировали использовать сеть самиздата для его распространения. Тогда во всех более-менее крупных городах тиражировались кассеты, переходившие из рук в руки. В конце 80-х у многих дома уже появились видеомагнитофоны, а у кого их не было — те ходили смотреть к друзьям. Мы собирались воспользоваться этой сетью, сделав несколько мастер-кассет хорошего качества, чтобы раздать их тем, кто занимался снятием и распространением копий. Когда мы сдали фильм в 1988 году, долго не было никакого решения, а нас уже начали приглашать на фестивали и премьерные показы. Режиссеру тогда полагалась одна копия фильма, и он имел право ездить с ней и ее показывать, и я очень много ездил и показывал.

Наконец, в 1989-м нам дали прокат благодаря (как я потом узнал) Кириллу Разлогову (Кирилл Разлогов — советский и российский киновед, культуролог, критик, телеведущий, журналист, преподаватель, популяризатор кино. — Прим. ред.), который был нашим преподавателем истории кино во ВГИКе и работал в Госкино. Он посмотрел картину, она ему очень понравилась, и он ее отстоял на комиссии в Госкино. Нам дали первую прокатную категорию, о чем мы даже мечтать не могли, потому что первая — это лучшая, широкий прокат по всей территории Советского Союза, огромное количество копий. Лучше была только высшая, но ее давали фильмам еще до проката, то есть картинам, снятым по госзаказу. «Игла» целый год шла на экранах, но там еще был феномен повторного показа — молодые люди ходили на картину по несколько раз.

Это было кино, которое отвечала желанию самоидентификации молодежи того времени, в нем не было никакой морали. Тем не менее среди того колоссального количества писем, которые мне приходили, было несколько, которые у меня все еще хранятся, где мне писали наркоманы и говорили, что бросили употреблять благодаря фильму.


Снимать фильм про Цоя — чувствительная морально-этическая тема, права художника на собственное видение тут недостаточно


— Вы сами сталкивались с темой наркомании до работы над «Иглой»?

— Будучи в контркультурной молодежной среде, я, разумеется, сталкивался. Сам я не употреблял, но, конечно, у меня было большое количество друзей, которые либо пробовали наркотики, либо даже погибли из-за них. В «Йя-Ххе» было задействовано несколько таких человек и среди них Рута Сергеева — очень привлекательная, естественная, слегка мрачноватая девушка, которую я хотел снять в «Игле» в роли Дины. Рута была дочерью известного ленинградского художника Льва Сергеева, но он уехал и бросил ее, а она превратила квартиру, которая ей от него досталась, в наркопритон, и я там бывал. Тема не новая, но для советского кино не свойственная. Свою роль сыграло то, что 1989 год очень отличался от предыдущих лет: если раньше функционеру было опасно что-либо разрешать, то после объявления политики гласности все встало с ног на голову — и стало опасно что-либо запрещать. И, видимо, это тоже помогло Кириллу Разлогову победить в борьбе за прокат «Иглы».

— Вы уже более 20 лет ничего не снимаете. Может быть, у вас уже появилось желание вернуться в режиссуру большого игрового кино?

— Да, у меня есть такое желание. Сейчас я работаю сразу над несколькими проектами, посмотрим, какой из них пойдет вперед. Все эти проекты так или иначе связаны с моими российскими друзьями. Я же родился в СССР и понимаю, что, несмотря на годы жизни во Франции, меня уже не изменишь, мне интересна территория Евразии.

На фотографии: кадр из фильма «Игла»

О «Лете» и фильмах про Цоя

— Вы следите за тем, какое кино выходит на постсоветском пространстве? Вам это интересно?

— Мне интересно, но не могу сказать, что пристально слежу за этим. Сейчас стало проще все это смотреть благодаря стримингу, но я все равно не отсмотрел весь доступный объем. Мне интересны молодые кинематографисты. Сейчас я подбираю партнеров из нового поколения. Но я не хочу сейчас что-либо анонсировать, пока эти проекты не пошли в производство.

— Я понимаю про «не говорить, пока проект не запущен в производство». Но не могу не сказать, что когда читала про ваши впечатления о «Лете» Кирилла Серебренникова, то подумала, что было бы интересно посмотреть ваш фильм о тех временах и Ленинградском рок-клубе.

— Текущие проекты о другом, но эта тема заслуживает внимания. Каждый режиссер вправе выбирать свою тему, и я думаю, что создание фильма про реальную группу «Кино» и реального Виктора Цоя — это интересно. У меня было много таких предложений в свое время, но я от них отказывался. Я чисто психологически не хотел снимать о Викторе фильм как о погибшем человеке, не хотел его хоронить. Сам для себя я его не похоронил, предпочитаю думать, что он уехал. В первые годы после аварии у меня даже было много снов, в которых он постоянно возвращался.

Сейчас хотелось бы теперь что-то о нем сделать, что действительно вернет его к жизни. Ведь раньше вся страна была исписана надписями «Цой жив!». Сейчас одной этой декларации уже недостаточно. Было бы правильно показать его живым человеком, но это палка о двух концах. Дело в том, что я работал с ним как с Виктором, а не как с лицедеем, который изображает какого-то искусственно придуманного персонажа. А теперь, если работать с актером, который изображает Виктора Цоя, это будет нарушением наших принципов. Есть разные подходы, но это требует обсуждения со всеми, кто еще жив и знал его. Это очень чувствительная морально-этическая тема, и одного только права художника на собственное видение тут недостаточно.


Фотографии: обложка – 1, 2, 4 – «Каро», 3 – Рашид Нугманов / Creative Commons (CC BY 3.0)