Женя Горбунов принадлежит к маленькому, но чрезвычайно продуктивному музыкальному кружку: NRKTK, Stoned Boys, Interchain, ГШ, «Интурист», дебютный альбом которого только что вышел на возрожденном лейбле Incompetence, да и сам лейбл — список далеко не полон, это только проекты с непосредственным Жениным участием. Журналист The Village встретился с музыкантом  в гостях у Андрея Ли, также известного как Obgon — Жениного соратника по лейблу и доброй половине вышеназванных проектов. Но, так как Ли и самому предстоит отдуваться на публике, рассказывая о новом (еще одном!) проекте «ДЭКА», то в этой беседе он остается за кадром: расхаживает по комнате в новеньком чапане (ребята на днях вернулись с первого фестиваля электронной музыки в Узбекистане), разливает чай в пиалы и фоном заводит альбомы Дона Пуллена.

Фотографии

Ксения Бабушкина

Видеосъемка и монтаж

Антон Федченко-Суворов

Про Хабаровск и переезд в Москву

— В 2007 году я работал на лейбле «Снегири», прихожу как-то на работу, и Олег Нестеров говорит, что вот сегодня группа «Наркотики» придет. И точно: выхожу в обед на улицу и вижу, как из-за угла выходят двое. Я тогда вас сразу почему-то узнал. Вы как раз только переехали в Москву?

— Мы переехали вслед за нашим другом Жданом, которого взяли работать в студию Лебедева. Мы даже не поверили, когда он нам это сказал. Для Хабаровска это как будто ты вместо Гагарина в космос полетел. Хабаровчанин среднестатистический в полном **** [замешательстве]. А мы тогда как раз думали: переезжать или нет. Сейчас это выглядит безумием. Ты сидишь в Хабаровске, у тебя нет там вообще никаких перспектив как у творческой единицы, работаешь в рекламном агентстве, пописываешь музыку для узкого круга друзей в ЖЖ, для каких-нибудь интернет-лейблов, которые mp3 продают. Или даже не продают, а бесплатно выкладывают. В общем, сидишь такой в Хабаровске и думаешь: переехать ли мне в Москву? А что я там буду делать?

— Конечно, ведь сейчас там ночь. Что я буду делать в Москве ночью?

— Если вдруг это интервью будет читать хабаровчанин, я хочу, чтобы он себе галочку поставил, что это очень глупый вопрос: что я буду делать в Москве. В Москве можно делать что угодно. Как показал мой первый месяц здесь, можно ходить на открытия выставок и бесплатно бухать, можно не ходить в магазин, потому что в центре где-нибудь обязательно раздают семплы еды, какой-нибудь гаспачо тебе наливают. Или ты можешь пойти на рынок Даниловский и пробовать продукты там.

В Хабаровске когда живешь, тебе показывают по телеку всякий ад про Москву: бандиты эксплуатируют безногих, кавказцы из обреза застрелили женщину, деньги у людей воруют. Сериалы все — если Москва, то криминальная. В итоге я приезжаю, все на ровном, все нормально, солнце светит.

— Ты бываешь в Хабаровске вообще?

— Последний раз весной был, выписывался из квартиры. Больше, скорее всего, туда не поеду. Мама здесь, бабушка здесь, только мой друг Сережа там остался, так что делать мне там нечего. В Хабаровске вообще ничего не происходит.

Про лейблы и «Некомпетентность»

— У меня как-то оказался ящик дисков «Мумий Тролля», альбом «Меамуры», розовый. Я  его всем продавал потом. А еще у моей девушки в Хабаровске была коробка кассет с «Черной меткой» группы «Алиса» — с ее отцом кто-то расплатился за долги. Я на них, помню, записывал музыку, выворачивал вкладки белой стороной вверх, а внутри всюду была «Черная метка».

— Что ты записывал туда? «Аквариум»?

— Не, весь «Аквариум» был лицензионный. А потом я все продал — весь русский рок — и стал слушать Pink Floyd.

— Давно это случилось?

— В прошлом году буквально.

— У вас альбом был уже на момент переезда?

— У нас с NRKTK была ипишечка, и то не та, которая выстрелила. Мы приехали, поняли по городскому вайбу, что мы сделали не так с той ипишкой и решили ее переделать. Переделали — стало получше, и мы подумали, что надо на лейблы какие-то идти. Лейблы. Мы тогда не знали, что лейблы музыкантам уже ничего не дают, а только сосут из них кровь. Но не все — некоторые даже этого не могут, у них настолько мало сил и какого-то понимания, для чего они существуют, что даже вот этот сосательный рефлекс не работает. Поэтому они просто сосут.

Но мы-то не знали! Мы поперлись! И когда мы увидели контракт с «Гала-рекордс»… Они, правда, нам написали уже после того, как в интернете стрельнуло. Лейблы сейчас настолько уже не верят сами себе, что им нужно, чтобы в интернете сначала, а потом уже можно начать думать: «А нужна ли нам эта группа?» И вот мы приходим на «Гала-рекордс» и видим этот контракт: пять альбомов на семь лет. Даже мы, два месяца назад приехавшие из Хабаровска, понимаем, что это какой-то сюрреализм. Потому что группы, которые мы знали на тот момент, либо распались после второго альбома, либо этот второй еще даже не записали. Мы живем в таком спонтанном и непредсказуемом мире, что планировать пять альбомов за семь лет — это какая-то глупость.


Есть такая категория людей, которые все хотят сделать правильно. Во-первых, они делают все очень медленно, во-вторых, неинтересно.

— До сих пор бы играли на «Дикой мяте» каждый год.

— Ну нет, мы просто поменяли бы название давно. Хотя это зависит от контракта. Еле освободилась от них же группа «Кирпичи», которая записала семь альбомов. И последний назывался «Семь» — типа идите на ***. В общем, лейблы сразу пошли лесом, и мы поняли, что никто нам не будет помогать, оплачивать жилье и репетиции. Пришлось все делать заново. Опять как в Хабаровске. Но ничего, интернет помог: первый концерт в Москве сыграли уже с какой-то нормальной аудиторией. В центре Москвы — в клубе «Гоголь».

— И вот теперь запускаете свой лейбл.

— Лейбл — это одно название, скорее творческое объединение. Чтобы строить комьюнити, помогать друг другу информационно. Делать вечеринки, чтобы создавался какой-то образ.

— Лично мне очень близко название лейбла — «Некомпетентность».

— Есть такая категория людей, которые все хотят сделать правильно. Во-первых, они делают все очень медленно, во-вторых, неинтересно. Если ты в школе написал неправильно контрольную, тебе влепят плохую оценку. Но мы ведь не в школе уже давно! Тут оценки очень субъективны, люди злы на себя, индустрия загнулась, нет никаких рамок, но люди почему-то сами себе пытаются их поставить. Потому что им так уютно: залезли в свои штучки и сидят. А мы их хотим оттуда вытащить. Не из зоны комфорта, нет — из зоны мнимой компетентности. Типа, я все это уже знаю. Да ничего ты не знаешь! Давай уже выметайся!

Ну и музыки всегда не хватает, которую хотелось бы самим слушать. Обычно как говорят: хочешь, чтобы все было по-твоему — сделай сам. Но мы же не можем все сами делать. Хотя первый релиз нашего обновленного лейбла мой, это, скорее, пример для подражания.

Про медленную молодежь и отсутствие

— Я поразился, когда внимательно посмотрел, как ты выступаешь один, собираешь треки на сэмлере, да еще так ровно.

— Чтобы было ровно, нужно много тренироваться. Как-то я играл на Tallinn Music Week, и был очень плохой чек: я попал в пробку в Таллине перед чеком и чекнулся с каким-то странным ощущением. Непонятно было, чем там крыть — у меня ведь все-таки тексты очень важны. А тут текста для них нет, только интонации, нечленораздельные какие-то звуки. И я так криво играл на чеке, что решил позаниматься в гостиничном номере: нашел кнопочный телефон, включил MTV, единственный канал, где был какой-то ритм, и начал ритмично нажимать кнопки и топать ногой в такт, чтобы как-то себя настроить на ровный лад. Вот такой тренажер у меня был. Хочу сказать, что MTV — отвратительный метроном. Там все слишком медленное. Вся музыка. Нет быстрых треков вообще. Я не был готов к этому. Как молодежь сейчас живет?!

— В ритме рэпа?

— Медленно они живут! А ведь смерть быстро приходит. Раньше жили быстрее. И казалось, что много всего произошло, что можно и помереть уже в 27. А сейчас ты только проснулся, только познакомился с чуваком — и первая серия уже закончилась. Потом вторая серия: вы с чуваком куда-то идете. В третьей серии вы идете и наконец пришли. Мы хотели такой сериал снимать — про человека, который летит на самолете куда-то. В первой серии он собирает чемодан, с кем-то разговаривает. Во второй серии он заканчивает собирать чемодан и выезжает. Может паспорт еще искать целую серию — вроде бы уже сейчас выйдет из дома, но теряет паспорт в последний момент и еще целую серию ищет его. В конце первого сезона он заходит, наконец, в самолет. Потом весь второй сезон он летит, весь третий сезон тоже. Вот такая жизнь сейчас, мне кажется. Вот так молодежь сейчас живет.

— Вот недавно вышел фильм про Кабакова, где он говорит, что его вечно преследует образ коридоров, где советский человек вынужден был чего-то ждать.

— Вот! Зачем молодежь опять засовывает себя в коридор?  В коридор рэпа! Есть много более интересных вещей, и наш лейбл тоже нацелен на то, чтобы коридор рэпа наконец закончился или хотя бы расширился. И вообще, жанры должны сгинуть.

— Ты рассказываешь про воображаемый сериал, и там есть тема путешествия. Твой альбом называется «Командировка», а сам проект — «Интурист». Интурист в отечественной мифологии вообще существо довольно инфернальное — пришелец, чужеродный элемент, источник провокации.

— Да, как в песне «Звуки Му»: «Все кругом говорят: появился турист». Я кстати, тоже на это рассчитываю, чтобы все кругом говорили, что я появился.

— И на обложке ты нарисовал довольно жуткий и тревожный образ, отсутствующий как бы.

— Ну, он, с одной стороны, жуткий, с другой — человек, когда надевает вот эту подушку и маску, становится максимально безопасным. И в то же время, он начинает отсутствовать, что здесь и изображено. Меня здесь нет. Я вот часто летаю на гастроли — это я себя отправляю в командировку. Самое мое любимое в гастролях — то, что я как будто бы исчезаю. Мне не обязательно выходить в интернет — я вообще не люблю быть на связи, — и когда мне говорят отключить телефон в самолете, я с удовольствием это делаю. Я кайфую, что меня нет больше в этой всей истории. Я нахожусь в этом трипе не только физически, но и на уровне сознания. Я ощущаю, что я где-то нигде — и мне это очень нравится.


Эффект отсутствия хорошо сказывается на музыке: когда ты делаешь что-то импровизационное, ты себя обезличиваешь.

Но ладно я, я хоть осознаю, куда меня отправили. Куда я сам себя отправил. А вот если вспомнить фильм «Город Зеро», где герой Филатова едет в командировку и с ним начинают происходить разные странные вещи: торт в виде его головы ему подают и так далее — и он не может выбраться еще оттуда, он не особенно влияет на ситуацию, ему просто приходится в ней быть. И это тоже очень интересный момент: ты не можешь выполнять все свои функции обычные, ты помещен в некую среду, и это тоже какой-то психоделический опыт.

Этот эффект отсутствия хорошо сказывается на музыке: когда ты делаешь что-то импровизационное, ты таким образом себя обезличиваешь. Несмотря на то что все звуки, которые ты издаешь, ты пропускаешь через свое нутро — если бы это был не ты, звучало бы по-другому — эти звуки как будто бы тебе не принадлежат. Они проходят сквозь тебя и оказываются где-то в компьютере или в лупере и играют уже отдельно от тебя, и ты просто смотришь на них как…

Я в детстве любил встать в автобусе сзади и смотреть, как дорога уходит вдаль. И вот здесь такое же ощущение, что ты не вперед смотришь, а назад. Вот ты что-то сделал и оставляешь позади следы — это классно. Многие художники думают, что смотрят вперед, на самом деле они смотрят назад.

— То есть интуитивное творчество — это всегда ретроспективный взгляд?

— Да, я могу осознать, что я сделал, только после того, как я это сделал. Это тоже завораживает, здесь ты тоже погружен в какое-то состояние, когда от тебя мало что зависит, хотя ты исполнитель, ты автор. Это очень круто. Ты как будто бы освобождаешься от необходимости все время все контролировать. Просто потому что ты настроил уже этот контроль, сам с собой договорился и просто смотришь на удаляющуюся дорогу, как там что-то появляется.

Про спрессованные впечатления, серьезную музыку и юродство на сцене

— В текстах тебе удается создавать невероятные оппозиции, доставать какие-то контрастные и вроде бы бытовые образы из... бессознательного? Потустороннего? Что это для тебя?

— Я даже не знаю, мне нравится, что у какой-то простой и обыденной фразы появляется глубина — за счет того, в какой контекст звуковой она помещается. Из-за того, что ты как будто ее и не придумывал, она сама уже как будто бы где-то была, ты просто ее сказал, и вот она есть. И откуда она взялась? Из жизни — это какое-то спрессованное впечатление.

— И повторяющееся, что немаловажно.

— Повторение работает как постепенное приближение объекта, когда он из мухи превращается в слона. В театре, например, сценаристы, режиссеры, актеры — все очень любят повторение. Это очень важный эффект. Это какая-то психоделическая история тоже, как расслоение изображения на цветовой спектр или размножнение изображения какого-нибудь Микки Мауса.

— Вот «мужчина моего отца» — очень странный и мощный образ.

— Я сам не понял, как он получился. Я шел как-то на саундчек: мы должны были играть первый экспромт-концерт «Интуриста» с Димой Мидборном и с кларнетистом Андреем Бессоновым, который на пластинке играет в паре треков, — и вот по пути придумал эту фразу. И подумал: надо спеть сегодня. Ну мы и сыграли. Договорились, что я делаю лупы на гитаре, а ребята под эти лупы что-то играют, и потом я решаю, что я под это буду петь.

Так мы исполняли все первый раз. Возможно, это самый правильный подход. Сейчас есть уже устоявшиеся песни, которые мы всегда играем примерно одинаково. Но все равно все немного по-разному каждый раз происходит. Никто не знает, как это закончится и сколько будет длиться. И тем не менее, здесь уже есть структура, поэтому мы всегда стараемся какие-то джемы встраивать в выступление. Вчера, например, была песня про очередь, я не помню, что я там пел — что-то вроде «я здесь занимал, ты здесь не стоял». Что-то такое.

— «Окно» — это вообще бытовая драма.

— Наверное, может это и не драма, вот в чем дело.

— Драма, причем социальная — всего в одном слове.

— Может быть. А может и нет. Может, это просто диалог. Когда у тебя спад активности в 5 вечера и в связи с ним ты находишься в таком полусонном состоянии — не совсем живешь, но не особо и спишь, — твое сознание начинает фокусироваться на вещах, на которых не стоит фокусироваться. В которых нет смысла для тебя. Что я делаю? Я начинаю двигать предметы, например, когда жду кого-нибудь. У меня отключается мозг, и я раскладываю предметы таким образом, чтобы, например, край телефона совпадал с краем стола — чтобы не было лишних линий.

Это абсолютно неосознанная хрень, которую ты отмечаешь и думаешь: «Ну ладно». Мне кажется, в альбоме тоже очень много таких вещей. Потому что импровизация — это частично такой процесс, когда у тебя не работает сознание активно, получается тоже немного автоматическая работа. Мне интересен эффект пребывания в этом отключенном состоянии — и бытовой, и творческий. Ты как будто все время как в командировке.


Ты что-то сделал и оставляешь позади следы — вот это классно. Многие художники думают, что смотрят вперед, на самом деле они смотрят назад.

— Насколько важно к этому добавлять зрительный образ тебя с гитарой и какой-то сценической пластики? Ты вообще комфортно себя ощущаешь на сцене?

— Не всегда. Обычно хочется вообще отсутствовать, чтобы концерт происходил без тебя. Вот человек стоит, вот колонки играют, а ты сам в другой комнате все это делаешь — вот это круто. Ну или хотя бы ширма — чтобы была видна тень, чтобы было видно, что человек работает, а не просто нажал на кнопку одну. Вот так было бы интересно поиграть.

Мне очень понравилось озвучивать фильм недавно в «Гараже» (речь идет о фильме «Аэлита» — Прим. ред.). Все смотрят фильм, музыка где-то отдельно, и это освобождает тебя от перформативной части, ты можешь наконец сфокусироваться на звуках. На концерте я почему-то не могу себе позволить спокойно постоять. Мне кажется, что это неэтично. Люди пришли, а ты такой встал, играешь. Меня самого раздражает, когда артист ковыряется на сцене, даже музыка хорошая, но хочется еще какого-то слоя коммуникации.

— Ты как-то продумываешь это слой коммуникации через образ и пластику? Или делаешь то же самое, что делал бы дома?

— Не особо продумываю. Мне нравится больше дергаться, чем прыгать. Или танцевать в духе упрощенного твиста, а не, например, как рэперы делать. Я просто двигаюсь так, как мне нравится, как я чувствую, ничего не продумываю особо, стараюсь донести не только звуком, но и телом — лицо сделать какое-нибудь. Чтобы было более понятно. А то непонятно же.

— Местами это напоминает традиции русского юродства именно как творческого метода.

— В духе Мамонова? Этим юродством я как бы оправдываю те непопулярные решения, которые я принимаю. Типа ну это я дуркую ребята, расслабьтесь и угорайте. Хотя на самом деле я верю в то, что я делаю. Это не просто придурошность, это творчество такое. Мне как-то за него немного неудобно как человеку советского воспитания. Я очень скромный и стараюсь не выделяться. И людям проще становится, и мне не особенно неудобно. «Вы извините, конечно, это очень серьезная музыка» — я же не могу так сказать. Поэтому пытаюсь всех развлечь. Потому что музыка все-таки должна развлекать. Не хочется превращаться в современное искусство, которое, наоборот, старается не развлечь, а заставить работать, думать. А я не хочу никого ничего заставлять делать.

— Категория иронии близка тебе?

— Конечно. Особенно самоирония должна быть. Когда с Андреем начинали Stoned Boys, наша музыка была самоиронична по своей сути, но почему-то мы — ну я лично очень серьезно ее воспринимал, не мог сказать какую-нибудь глупость в микрофон между треками. Мне казалось, что это концептуально неприемлемо. В связи с этим я сочувствую группе Shortparis: в их музыке такое просто некуда втиснуть. Единственное, что может Коля сделать самоироничного — это упасть на пол и ногами дрыгать в воздухе. И то многие считают это не самоиронией, а каким-то изгнанием бесов скорее. У них очень серьезные лица, когда они играют, они не могут себе даже представить, что можно смеяться на сцене.

— В этом всем есть момент твоего личного эмоционального катарсиса?

— Не на каждом концерте. Вообще достижение так называемого катарсиса непредсказуемо. Да, есть музыка, в которой все написано, и вот тут у нас катарсис, и все такие: «О, сейчас будет катарсис». А тут никогда не угадаешь. На фестивале «Боль» катарсис пришел на джеме. Там была песня со словами «где я вас видал», «я обознался» — очень странный трек, который никто никогда не слышал: ни ребята, ни я сам. И вдруг там как-то все раскрылось и превратилось в полное безумие. Иногда нет никакого катарсиса — просто исполняешь музыку, и все классно, просто классный концерт. Тоже норм. Мне нравится, когда нет запланированного катарсиса. Иногда хочется, чтобы стабильно была пара катарсисов в день. Но так не бывает, черт возьми! Ну и норм.

Про традиции и дедов

Мы вчера играли в этом странном месте на Хохловской площади, в «Яме», и там были какие-то олдскульщики, деды, явно протусовавшиеся, промаринованные такие. И один из них сказал, что встретил Пашу Хотина там, а это, на минуточку, клавишник «Звуков Му», их классического состава. И вот он спрашивает у Хотина, как ему группа, а тот отвечает: «Мы эту хуйню играли в восемьдесят восьмом». А я подумал: «Ну да, вы играли, а мы нет. Теперь мы играем».

— Для тебя важно ссылаться на традицию? Принадлежать ей?

Мне нравится, да, я горжусь, что живу в одном городе с людьми, которые делали какие-то невероятные открытия в своем алкогольном угаре, и в музыкальном плане «Звуки Му» — абсолютно великолепные. В детстве я знал только Мамонова. А потом, когда подрос, услышал, как чуваки играют на самом деле, какие там находки, просто невероятные вещи. Конечно, мне нравится ссылаться и даже быть похожим на них. Все равно у меня какая-то своя история. Я столько не пью, например, да и контекст уже другой. Так я и люблю, и вдохновляюсь, но цели делать стилизацию нет.

— Нельзя сказать, что контекст «Интуриста» какой-то остросовременный, в том виде, как его можно услышать у молодых исполнителей.

— А о чем они поют вообще? Что, раньше спидов не было? Очень странно думать, что рэперы современнее, чем я. У меня тоже есть карточка «Тройка», но я же не свечу ее! Потому что она у всех есть. Я тоже езжу на убере, но зачем я буду об этом петь? Для меня важны вещи, которые для русского человека что-то значат. Например, очередь в магазине — не то чтобы хорошее явление, но и не плохое. Очередь — это тоже духовная практика, это тоже смирение и медитация, а иногда общение. Иногда даже позитивное.

В общем, понятия «современный» — «несовременный» для меня чем дальше, тем больше размываются. Я наконец-то приближаюсь к своему естественному состоянию, которое я называю «быть дедом». Быть старым чуваком. Я рожден быть дедом! Мне нужно, наконец, им стать. Я к этому стремлюсь.

— Вообще, деду многое позволяется: без штанов выйти на улицу, сказать какую-нибудь скабрезную шутку.

— Именно! Вот Дима Мидборн тоже дед — может быть, и не хочет, но он им является тем не менее, даже больше, чем я. У нас бывают на этой почве очень веселые моменты, например, когда мы с ним начинаем цитировать Константина Никольского. Не потому что мы любим Константина Никольского, а потому что это смешно. Константин Никольский — один из самых комичных людей в мире.

— Почему!? Почему не Игорь Корнелюк?

Игорь Корнелюк хотел бы быть комичным, но комичный — Константин Никольский. А Корнелюк скорее трагичный. Я думаю, что путь, который он проделал от песни про билет на балет до «Города, которого нет» показывает скорее трагический вектор. А мы — веселые деды. Это круто, потому что, во-первых, ты себя ощущаешь свободнее в обществе, которое очень сильно настроено на то, чтобы потакать молодому человеку. Вот он популярный видеоблогер, успешный стартапер, занимается экстремальным спортом, носит одежду модных брендов, посещает техно-вечеринки, — а мне хочется ему сказать: «Да пошел ты на ***!»

Это все не имеет для меня вообще никакой ценности. Я жду момента, когда я буду жить в каком-нибудь теплом месте, выходить на улицу, садиться на лавочку перед домом, у меня там будет столик стоять, и я там буду с восьми утра и до четырех дня пить кофе, очень крепкий, и разговаривать с соседями. А потом в четыре уже, считай, вечер, и можно переходить на алкогольные напитки. Вот так будет проходить мой день, возможно, я буду что-то делать. Возможно, мне будет неохота. Вот это жизнь, я понимаю, а эти все дела — это все суета. Потому что это все просто пузыри на толще воды, которая течет в никуда, увлекая нас к неминуемой гибели.

Вот фильмы раньше кассовые снимались, в которых не было ничего молодежного. А потом они вдруг начали молодеть и тупеть соответственно. Ну, может, тогда это было круто, прорвать заскорузлую ткань…

— Синатры?

Ну хоть бы и Синатры. Но быстро это все превратилось в институт, и теперь хочется  обратно прорываться. Пора снимать фильмы, с которых молодежь будет убегать. Это все из-за того, что стариков было мало, но скоро будет больше. Они будут долго жить, их будет много, потому что диеты уже нормальные и так далее.

Мы на них посмотрим — нам будет 80, а им 60, небольшая разница — и скажем: «Привет ребята! Добро пожаловать в клуб!». И они такие: «Какая же херня это все была — все, что происходило! Вот сейчас жизнь начинается!»

Редакция The Village благодарит Культурный центр ЗИЛ и пространство «Рихтер» за помощь в проведении съемок.