Интервью с режиссером «Кровопийц» Юлианом Радльмайером О соблазне левых идей, советской пропаганде, берлинской жизни и Льве Толстом

Интервью с режиссером «Кровопийц» Юлианом Радльмайером

Жизнь молодого немецкого режиссера Юлиана Радльмайера с ранних лет переплелась с СССР: после падения Берлинской стены в его доме поселился украинский журналист, в школе Юлиан учился с выходцами из стран Восточного блока, а в киношколе подружился с режиссером из Грузии и продюсером из России. Левые идеи, Маркс, Эйзенштейн, Эренбург и Хармс окружили его плотной толпой: «Возможно, это выглядит анекдотично, но меня заинтересовал и марксизм, и крах советского проекта. Почему СССР не выполнил обещаний, которые давал людям? Что конкретно пошло не так? Эти вопросы, если честно, занимают меня до сих пор: глобальная идея перемен, которая так и не была воплощена в жизнь».

Радльмайер шутит в своих фильмах про чтения «Капитала», гастарбайтеров из Восточной Европы, вырванный зуб Сергея Эйзенштейна и советское немое кино. Его последний фильм «Кровопийцы» участвовал в программе Берлинале и теперь приезжает на конкурс Московского международного кинофестиваля. Это абсурдистская комедия, действие которой происходит в условные 20-е в Германии, куда во владения знатной вампирши приезжает загадочный гость из Ленинграда — беглый актер советского кино. Пока между героями развивается неловкий роман, все больше жителей окрестностей находят на себе следы вампирских клыков, власть Гитлера набирает обороты, а в придворных салонах говорят о послереволюционной России. Все происходящее на экране — где-то посередине между зарисовками Монти Пайтона, поздними фильмами Брюно Дюмона и «Ангелами революции» Алексея Федорченко — дикое, редкое, смешное и приятное зрелище: мало кто из режиссеров относится к России с такой нежностью и готов ей вдохновляться, а уж тем более снимает об этом комедию.

Предыдущий фильм Юлиана Радльмайера — «Самокритика буржуазного пса» — тоже был постироничной зарисовкой о левизне. Главный герой, начинающий режиссер (его играет сам Юлиан), решает завоевать девушку, взяв ее в полевую экспедицию по изучению рабочего класса — на яблочную ферму. Но его план соблазнения не срабатывает: хозяева яблочной фермы — практически плантаторы из крепостных времен, на полях работают хмурые люди, говорящие с восточным акцентом, а девушку интересует что угодно, только не ее воздыхатель. Абсурд «Самокритики» и «Кровопийц» плохо поддается пересказу, как рассказы Зощенко или Ильфа и Петрова: «Мне нравится комбинаторный юмор, который состоит из стольких мелочей, что его нельзя расщепить. Люблю совмещать и расставлять вещи так, чтобы они воспринимались смешными все вместе», — раскрывает свой подход Радльмайер.

Кинокритик Алиса Таёжная поговорила с режиссером «Кровопийц» о вечном соблазне левых идей, капитализме, советской пропаганде, берлинской богемной жизни и Льве Толстом. Летом 2021 года «Кровопийцы» выйдут в России в ограниченный прокат.

— Ленин, Эйзенштейн, Довженко, Вертов — откуда в твоих фильмах столько русского? У тебя есть особенная связь с Россией?

— У меня особенные отношения с Советским Союзом и постсоветским пространством. Я родился в 1984 году и вырос в Западной Германии и помню еще в детском саду эту странную карту Европы, где вся западная часть была раскрашена разными яркими цветами: в Париже нарисована Эйфелева башня, а в Риме — Колизей, а весь Восток от Берлина был одного страшного серого цвета. Такое слепое пятно.

— Как Мордор во «Властелине колец»?

— Примерно. И мы читали в сказках про темные времена и страшные леса — и я думал: «Наверное, это то самое место». Когда была разрушена стена, в наши школы стали приезжать новые дети из Восточной Германии. Мой папа работал журналистом: в тот момент открылась программа по обмену с коллегами с постсоветского пространства. Так, один украинский журналист жил у нас дома несколько месяцев. и мы, естественно, много общались и привыкли к нему.

Потом я переехал в Берлин: в нем всегда было много восточноевропейцев. В киношколе я познакомился с моим будущим продюсером Кириллом Козовским и грузинским режиссером Александром Коберидзе, которого тоже снимал в своих фильмах. А потом меня захватил советский кинематограф и литература ХХ века. Возможно, это выглядит анекдотично, но тогда меня заинтересовал и марксизм, и крах советского проекта: почему СССР не выполнил обещаний, которые давал людям, что конкретно пошло не так. Эти вопросы, если честно, занимают меня до сих пор: глобальная идея перемен, которая так и не была воплощена в жизнь. Об этом обществе я ничего не знаю, потому что меня там не было, и могу только воспринимать со стороны книги, фильмы и чужие воспоминания.

— Какие советские имена вдохновили больше всего? Кто для тебя — особенные фигуры?

— Мне очень нравится юмор Булгакова. А еще ранние повести Ильи Эренбурга в цикле «Люди, годы, жизнь», одной из которых и был вдохновлен мой последний фильм «Кровопийцы». На одного из героев Эренбурга доносят за антисоветский плакат, и ему приходится бежать от преследований за границу. Он задерживается в Германии и даже играет в немом кино — как мой беглый герой Левушка из «Кровопийц». Конечно, я люблю юмор Венички Ерофеева в «Москва — Петушки» и обязательно Хармса.

Если вспоминать любимые советские фильмы, то это точно «Счастье» Медведкина. Якобы это кино о крестьянстве в дореволюционные и раннесоветские времена, но на самом деле главный герой — просто нелепый персонаж, который не вписывается ни в старый мир, ни в новый. Пока современники Медведкина снимали фильмы про однозначно героических людей, он в «Счастье» как будто пытается спасти нерадивого персонажа от ужасов обеих систем. И это совсем другой, человечный взгляд на Революцию.

Мой друг Саша Коберидзе показал мне фильмы Отара Иоселиани — для него это очень важный автор, таким он стал и для меня. И почему-то для «Кровопийц», хотя это совсем другой по стилю и смыслу фильм, был очень важен Марлен Хуциев с его «Заставой Ильича». Меня вообще больше всего занимают моменты в истории, когда появляется возможность что-то радикально изменить, задать новое направление, обновить старую систему. И хрущевское кино это очень хорошо проявляет.

— Как в твой последний фильм попали молодые российские кинокритики?

— Я очень люблю работать с теми, кого знаю в обычной жизни. Уже прорабатывая сценарий, я знал, что буду снимать несколько сцен в России — и лучше мысли, чем снять в нескольких эпизодических ролях ваших молодых критиков, мне не пришло. И я пригласил в фильм тех, с кем познакомился в России, когда привозил к вам «Самокритику буржуазного пса».

— Ты, кажется, с большой иронией относишься к тому, как левые идеи используются в том числе для сближения и соблазнения. Герой «Самокритики буржуазного пса» отправляется на яблочную ферму, будучи влюбленным в девушку, и планирует покорить ее во время этой марксистской экспедиции. Главный герой «Кровопийц» кадрит знатную немку рассказами о послереволюционном Ленинграде. Что такого манящего в левых идеях?

— Мне кажется, молодым ребятам от природы свойственна большая надежда на перемены: в юности ты легче откликаешься на глобальные идеи о справедливости, ты еще не связан системой по рукам и ногам, не погряз в привычках. Но когда в «Самокритике буржуазного пса» я играл версию самого себя, я не хотел ниспровергать левое движение или относиться к нему со снисходительной усмешкой. Я не хочу быть циничным.

Многие левые идеи релевантны и выполнимы. Но свойство нашего времени — хвастаться и манифестировать, не предпринимая конкретных действий. Нам необходимо продавать себя, чтобы выжить — даже не построить карьеру, а свести концы с концами. И главное противоречие современных левых — необходимость встраивать свою идеологию в капитализм, чтобы хоть как-то позиционировать себя на рынке, и это, конечно, абсурд, компромисс и главное противоречие. В общем-то и ирония «Самокритики буржуазного пса» в стертой грани между человеком с его идеями и самопрезентацией. Левое очень легко вписывается в маркетинг. Мне часто кажется, что мы симпатизируем каким-то идеям, но у нас не хватает смелости или последовательности воплощать их в жизнь более конкретно. Я вот, например, ни в каком смысле не левый активист.

— Эти стереотипы о богемной жизни — вернисажи, ужины под белым вином, устрицы, экспериментальная музыка на виолончели, фланёрство из одной светлой квартиры в другую — справедливы вообще?

— Стереотип — это всегда что-то среднее, к чему можно относиться по касательной, а в чем-то совершенно не соответствовать, и это противоречие делает стереотипы работающими и комичными. Мы все состоим из социальных ролей, которые пытаемся исполнять, и особенностей, которые в них вообще не вписываются, — так устроена наша индивидуальность.

Любая среда — даже такая формально приятная, как художественная берлинская, про которую я снимал в «Самокритике буржуазного пса», — это давление. Искусство всегда изучало эти социальные коды, например, Пруст наблюдал за нравами высшего общества в современной ему Франции, пересказывал салонные разговоры и описывал правила приличия. И мне кажется, важная причина этих игр — потеря экономической безопасности, с которой столкнулось мое поколение, по сравнению, скажем, с поколением моих родителей. Нам надо исполнять, чтобы выживать.

— Вот ты пришел к продюсерам с идеей вампирской черной комедии о беглом советском актере. Как на такую идею реагируют? Легко питчить такое нестандартное кино?

— Очень сложно начинать с сюжета, потому что он абсурдный. А абсурд, вообще-то, заключается в деталях и исполнении, а не в кратком синопсисе. Но мои сюжеты обычно странные и как минимум вызывают любопытство. Вообще же приезжать на маркет копродукции и питчить там одну идею сорок раз разным людям — а это было со мной на самом деле — очень настоящее мучение. В какой-то момент начинаешь сомневаться во всем, что придумал, хорошая ли у тебя идея, и вообще режиссер ты или маркетолог. Я знаю, что фестивали изо всех сил стараются способствовать появлению новых фильмов, но иногда это просто бесконечный поток малополезных встреч, в которых ты теряешь из виду, кто ты сам и чем занимаешься.

— Моя самая большая проблема с фестивалями, что я смотрю фильмы как журналистка и потом хочу рассказать о них друзьям и читателям, а они просто никогда эти фильмы не найдут и не увидят: фестивальное кино утекает в какой-то отдельный океан.

— В этом для меня загадка капитализма. Ведь, по идее, он должен легко давать доступ ко всему, что производится. А в Германии практически невозможно активно пользоваться стримингами для фестивального кино, нужно заводить какой-то VPN. Выдерживает этот процесс только кучка одержимых киноманов. И в этом смысле нашим бабушкам и дедушкам повезло больше, потому что в их кинотеатрах около дома в небольших городах просто так показывали великолепное кино, а сейчас и в мегаполисах невозможно найти удобный сеанс долгожданного фильма. А я вообще вырос на переписанных с телевизора кассетах VHS.

— Очень многие молодые режиссеры, как и ты, сами пишут сценарий, режиссируют, играют в своих фильмах, монтируют и продюсируют. Это исключительно от нехватки денег или тебе правда хочется все контролировать, или это просто DIY-подход? Ты бы стал брать на себя столько же ответственности, если бы у тебя были большие бюджеты?

— Мне кажется, все это часть одного захватывающего процесса. Монтаж — другая форма работы над сценарием. Я понимаю, например, что в прежние времена операторское мастерство и работа в монтажной требовали невероятной подготовки. Сейчас не аналоговые времена, не нужен ни клей, ни ножницы. К тому же мне правда нравится работать одному. Я бы очень нервничал сидеть в монтажной с кем-то или вместе продумывать сценарий.

Еще я думаю, дело в ритме кинопроизводства: я бы сошел с ума, если бы мне надо было постоянно именно снимать. Мне нравится раздумывать, готовить фильмы небыстро, долго работать с полученным материалом: когда уходит стресс общения, ты остаешься в одиночестве со своими мыслями и можешь привести все в порядок. Монтаж — вообще мое самое приятное и любимое занятие: все уже готово, ты можешь играть с материалом, додумывать ходы, которые не приходили в голову в момент съемок.

— Для большинства режиссеров монтаж — это кошмар наяву: очень большая концентрация материала и много ответственности.

— Для меня тоже, но еще этот процесс приносит больше всего удовлетворения. Естественно, всегда есть моменты, когда кажется, что все пропало и ты наснимал какое-то дерьмо, но потом эти мысли отступают. Куда сложнее придумывать кино и думать, как же потом его снять, где взять деньги на ту или эту сцену, как построить историю так, чтобы ее было реально перенести на экран. А на монтаже ты уже все сделал, все и так готово, материал сам начинает работать — и это впервые с момента, когда фильм зародился в голове.

— Молодым режиссерам часто трудно начать снимать, потому что на каждом углу говорят, что все хорошие фильмы уже сняты, все великие идеи уже пришли кому-то в голову, а гении больше не рождаются — и все современное будет в первую очередь вторично. Театр умер, автор умер, кино умерло и больше ничего великого не будет.

— Я категорически не согласен с этим апокалиптичным подходом. Конечно, в ХХ веке были грандиозные прорывы и фундаментальные открытия в искусстве, с которыми действительно мало что может соперничать. Тогда плотность открытий была выше, чем сейчас. Но время не стоит на месте, и старые идеи всегда будут раскрываться в новую эпоху. Так что я точно в противоположном лагере.

— Что для тебя сейчас революционное кино?

— У меня вообще нет никакого фетиша новизны, потому что «новое» — это очень часто просто продающее слово. Для меня творчество вообще сингулярно, и многие замечательные режиссеры работают одновременно с повествовательным кино и поэтическим. Фильмы Александра Коберидзе и братьев Цюрхер, с которыми мы учились в киношколе, для меня именно такие. Вопрос молодости и возраста тут не имеет значения: например, на меня очень повлияли последние фильмы Мануэла ди Оливейры, которые он снял, когда ему вообще было под сотню лет. Или тот же самый Хон Сан-су — не самый молодой в мире режиссер, которого, мне кажется, каждый любит по-своему. Я вообще, обожаю свободные фильмы, играющие с формой, — от Мигела Гомиша до Педру Кошты.

— Для большинства людей во всем мире современное немецкое кино — это хорошо известная «берлинская школа» (Кристиан Петцольд, Ангела Шанелек, Томас Арслан. — Прим. ред.) Как ты сам к ней относишься?

— Сейчас я примирился с «берлинской школой», хотя раньше она мне вообще не импонировала: мне кажется, дело просто в несовпадении темпераментов. Это хорошие фильмы, но вообще не мое кино. Самая ценная в этом течении для меня — Ангела Шанелек. Но за что большое спасибо этому течению, эти режиссеры перезапустили синефильское движение: с немецкой «новой волны» 70-х (Райнер Вернер Фассбиндер, Александр Клюге, Фолькер Шлёндорф, Вернер Херцог, Вим Вендерс. — Прим. ред.) в нашей стране ничего подобного не происходило. В наше время, я думаю, идея национального кинематографа вообще не так актуальна. Конечно, я живу в Германии и интересуюсь тем, что у нас происходит, но все вокруг включены в кино разных стран и эпох. То есть какое-то зарубежное кино 60-х повлияло на меня куда больше, чем берлинские современники.

— Синефилов часто обвиняют в снобизме — мол, вы снимаете для образованных ребят с привилегиями, у которых есть доступ к хорошей литературе и кино, высшему образованию, курсам по философии искусства. И синефильское кино — игра на узком поле и шутки для своих. Что ты про это думаешь?

— На меня в этом вопросе очень повлиял французский философ Жак Рансьер. Я не хочу чувствовать себя вправе выносить суждения о том, кто эрудирован и образован, а кто нет. Я не думаю о целевой аудитории, а просто снимаю то, что интересует меня, и надеюсь, что какое-то количество людей найдет себя в моем кино. Самое ужасное, как мне кажется, — ставить себя выше других и считать себя умнее и намеренно делать что-то для «тупых», неважно, будет это кино или что-то другое. Рансьер вообще много работал с архивами рабочих движений и отметил, как активно они включались в культуру. Хотя во все времена существовали высоколобые интеллектуалы, которые считали, что обычным людям культура необязательна или они ее не понимают.

Конечно, можно намеренно делать свои фильмы очень герметичными, чтобы чужаки туда не пробрались, такое кино ради кино — это тоже не моя история. Нельзя забывать, что кино всегда имело корни в популярной культуре, и смотреть его просто ради удовольствия совсем не зазорно. Для тех, кто хорошо знает Маркса и Эйзенштейна, мое кино будет просто работать немного иначе, но и тем, кто ими не очень интересуется, оно может понравиться.

— В своих фильмах ты много стебешься над страхом чистого листа. Тебе он свойственен?

— Да, и мне кажется, с прокрастинацией лучше всего помогает осознание того, что производить всякую фигню — часть любого процесса. В какой-то момент я признал, что так или иначе создам много фигни, пока буду делать фильм. И это развязывает руки. В какой-то момент я узнал о книге Виктора Шкловского «Энергия заблуждения. Книга о сюжете», где он пишет о методе Толстого, который большую часть времени занимался редактурой и переписыванием своих же текстов. Меня это освободило. Когда ты совсем молодой, то ждешь момента, когда сядешь и напишешь идеальное предложение, — а кино так не работает. Мой последний фильм начался с трех чудовищных черновиков, но я совместил некоторые удачные ходы в них — и это выросло в нынешний сценарий. Так или иначе наступает момент, когда становится легче.

— В эссе Толстого «Что такое искусство?», раз уж мы упомянули Толстого, одно из первых его наблюдений — о том, сколько тяжелой работы падает на плечи обычных людей, когда они, например, участвуют в заурядной театральной постановке, от строителей до статистов. Сколько там трудочасов, людей на площадке, как много народу воплощает посредственный замысел. Работа над большим проектом — это всегда в какой-то степени эксплуатация для тебя или нет?

— Мне кажется, кинематограф в своей практике достаточно эксплуатирующая система. Никогда не понимал Художников, ради замыслов которого собой должны пожертвовать сотня человек. И важная проблема для режиссера — выйти из этой ловушки с достоинством. Но я никогда не рассматривал фильм как единую идею: если для всех есть работа и комфортные условия, кино перестает быть одной идеей единственного человека. С другой стороны, эгалитарность не должна доходить до того, чтобы мы все голосовали за ракурс камеры.

Но если до конца быть честным, у меня недостаточно денег, чтобы создать всем такие условия, как я хочу. Съемки не должны быть трудными как военная экспедиция, поэтому я стараюсь работать с друзьями и единомышленниками, чтобы им было приятно участвовать в процессе и тоже делиться идеями. Когда я только начинал, друзья давали какие-то деньги на кино, а часто работали бесплатно пару-тройку дней. В идеале такой бесплатной работы хотелось бы избежать.

Как выбраться из этого колеса, тоже не очень понятно, потому что чем больше денег, тем обычно гораздо меньше свободы в том, чтобы делать именно то кино, которое хочешь. Так что это вечный вызов независимого кино. Я очень уважаю Педру Кошту, который может снимать фильм сам с тремя актерами, но мои идеи шире и требуют бюджета на продакшен.

— Кажется, у каждого значительного режиссера есть фильм о том, как снимается фильм. У тебя есть любимый среди таких?

— Я очень люблю «Наш любимый месяц август» Мигела Гомиша. По сюжету начинаются съемки фильма, но вовремя не приходят деньги и съемочная группа начинает делать другое кино. Это очень типичная история для съемок, очень точная и лиричная. Более жесткая версия — «Остерегайтесь святой блудницы» Фассбиндера: он описывает отношения власти и подчинения, которые часто устанавливаются на площадке.

— В «Кровопийцах» речь о вампирах. Ты посмотрел много вампирских фильмов перед съемками?

— Конечно, я люблю классику — «Носферату. Симфония ужаса» Мурнау или «Вампира» Дрейера, но остальные и уж тем более современные фильмы меня вообще не впечатляют. С фильмом Мурнау у «Кровопийц», кстати, есть связь: мы снимали примерно в том же прибрежном районе, что и Мурнау. Еще многие сравнивают «Кровопийц» с Брюно Дюмоном — «Малышом Кенкеном», «В тихом омуте» и «Жаннетт», и я, конечно, смотрел эти фильмы, но не сказал бы, что вдохновлялся ими.

— Что для тебя классная комедия? Над чем ты смеешься сам?

— Я люблю братьев Маркс с их лингвистическим юмором, Бастера Китона с его телесным юмором, Джерри Льюиса, экспрессивных комиков вроде Джима Керри и Уилла Фаррелла. Но снимать что-то в таком духе я бы никогда не смог, потому что писать комедию для Джима Керри — это подстраивать сценарий под его актерский диапазон, а для этого, мне кажется, надо вообще очень многое понимать про актерское мастерство комика. Мне нравится комбинаторный юмор, который состоит из стольких мелочей, что его нельзя расщепить. Люблю совмещать и расставлять вещи так, чтобы они воспринимались смешными все вместе.

— У тебя сейчас есть проект мечты, который ты очень хочешь делать?

— Есть и, ты будешь смеяться, он снова о России. Действие в нем происходит в наше время и в 80-е. Я выяснил, что в конце 80-х ГДР экспортировала корабли в СССР, и моя история строится вокруг героини, которая как раз этим занимается, и ее приключений в позднем Советском Союзе.

— Режиссеров-синефилов, а ты явно из их числа, часто обвиняют в том, что они снимают «от головы» и что их фильмы легко расщепить на отдельные идеи и найти в них циничный расчет. У тебя есть конфликт между анализом и инстинктами, когда ты снимаешь?

— Обычно, когда кто-то говорит, что снимает кино «от души», это означает кучу клише — и еще что автору не очень нравится рефлексировать о сделанной работе. А в фильмах «от головы» есть опасность пуститься в лишние объяснения. Именно в этом случае выручает жанр комедии. Смешное просто работает, его не надо контролировать. И именно поэтому мне нравится работать с непрофессионалами: всегда сохраняется какая-то документальность происходящего, кино немного выходит из-под контроля. Поведение непрофессионалов перед камерой случайно. Еще я уделяю большое внимание поиску локаций: пейзаж всегда добавляет в идею на бумаге какую-то стороннюю жизнь.

Я был испугался снимать павильонное кино и строить декорации с нуля. Грязь снаружи делает кино живым. Кино не нужно совершенство. Съемки — это схватка с реальностью: все может разрушиться в любой момент или просто не работать как было задумано. Когда сохраняется небольшая небрежность, а кино слегка спотыкается, трясется, ты знаешь, что перед тобой что-то живое. Ощущаешь эти дополнительные усилия режиссера справиться и принимаешь фильм иначе.

Фотографии: faktura film GmbH

Share
скопировать ссылку

Читайте также:

«Молчат дома» — самая популярная в мире русскоязычная музыка прямо сейчас
«Молчат дома» — самая популярная в мире русскоязычная музыка прямо сейчас Постпанк, который уделал даже Моргенштерна
«Молчат дома» — самая популярная в мире русскоязычная музыка прямо сейчас

«Молчат дома» — самая популярная в мире русскоязычная музыка прямо сейчас
Постпанк, который уделал даже Моргенштерна

44 фильма, которые стоит посмотреть на Московском кинофестивале
44 фильма, которые стоит посмотреть на Московском кинофестивале Премьеры, классика на большом экране, документальное и русское кино
44 фильма, которые стоит посмотреть на Московском кинофестивале

44 фильма, которые стоит посмотреть на Московском кинофестивале
Премьеры, классика на большом экране, документальное и русское кино

Криптоарт — новый этап в истории искусства
Криптоарт — новый этап в истории искусства Почему в NFT пришли бизнесмены, художники и Пэрис Хилтон
Криптоарт — новый этап в истории искусства

Криптоарт — новый этап в истории искусства
Почему в NFT пришли бизнесмены, художники и Пэрис Хилтон

Тэги

Событие

Прочее

Новое и лучшее

Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья

Болезнь молодых: Что такое рассеянный склероз

Нерабочая неделя в Москве: куда сходить

9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов

Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok

Первая полоса

Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья
Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья
Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья

Российские марки, у которых стоит искать свадебные платья

Болезнь молодых:
Что такое рассеянный склероз
Промо
Болезнь молодых: Что такое рассеянный склероз И как жить активной жизнью с таким диагнозом
Болезнь молодых:
Что такое рассеянный склероз
Промо

Болезнь молодых: Что такое рассеянный склероз
И как жить активной жизнью с таким диагнозом

Нерабочая неделя в Москве: куда сходить
Нерабочая неделя в Москве: куда сходить 25 событий — от дегустации веганского вина до выставки нарядов для походов в ад
Нерабочая неделя в Москве: куда сходить

Нерабочая неделя в Москве: куда сходить
25 событий — от дегустации веганского вина до выставки нарядов для походов в ад

9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов
9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов Мистический модернизм, шведский фем-комикс и проза детской скорби
9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов

9 книг лета: Советуют сотрудники независимых книжных магазинов
Мистический модернизм, шведский фем-комикс и проза детской скорби

Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok
Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok
Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok

Не только хлебная жаба: 8 простых и популярных рецептов из TikTok

Кроссовки-таби из новой коллаборации Reebok и Maison Margiela
Кроссовки-таби из новой коллаборации Reebok и Maison Margiela
Кроссовки-таби из новой коллаборации Reebok и Maison Margiela

Кроссовки-таби из новой коллаборации Reebok и Maison Margiela

Холодный, эспрессо-тоник и бамбл: Какой кофе мы будем пить этим летом
Холодный, эспрессо-тоник и бамбл: Какой кофе мы будем пить этим летом
Холодный, эспрессо-тоник и бамбл: Какой кофе мы будем пить этим летом

Холодный, эспрессо-тоник и бамбл: Какой кофе мы будем пить этим летом

Нигде, кроме: «Я живу в доме Моссельпрома»

Нигде, кроме: «Я живу в доме Моссельпрома» Тучерез, о котором писал Маяковский

Нигде, кроме: «Я живу в доме Моссельпрома»

Нигде, кроме: «Я живу в доме Моссельпрома» Тучерез, о котором писал Маяковский

«Лука»: Солнечная итальянская сказка об оборотнях и ксенофобии
«Лука»: Солнечная итальянская сказка об оборотнях и ксенофобии Или как Pixar обращается к неамериканскому контексту
«Лука»: Солнечная итальянская сказка об оборотнях и ксенофобии

«Лука»: Солнечная итальянская сказка об оборотнях и ксенофобии
Или как Pixar обращается к неамериканскому контексту

«Криптокатакомба»: Как устроена первая в Петербурге выставка NFT-искусства
«Криптокатакомба»: Как устроена первая в Петербурге выставка NFT-искусства «Кибер-Георгий Победоносец пронзает неонового дракона»
«Криптокатакомба»: Как устроена первая в Петербурге выставка NFT-искусства

«Криптокатакомба»: Как устроена первая в Петербурге выставка NFT-искусства
«Кибер-Георгий Победоносец пронзает неонового дракона»

Фестивали отменяют один за другим. Куда еще есть шанс попасть?

Следим за главными событиями этого лета

Фестивали отменяют один за другим. Куда еще есть шанс попасть?
Следим за главными событиями этого лета

«Жирок»: Ресторанная джентрификация Хамовников
«Жирок»: Ресторанная джентрификация Хамовников Главное гастрономическое открытие района от Георгия Трояна, Ильи Тютенкова и Феликса Цирефмана
«Жирок»: Ресторанная джентрификация Хамовников

«Жирок»: Ресторанная джентрификация Хамовников
Главное гастрономическое открытие района от Георгия Трояна, Ильи Тютенкова и Феликса Цирефмана

Москву накрыло «летним снегом»
Москву накрыло «летним снегом» Мэрия обещала избавить нас от тополиного пуха, но он снова с нами
Москву накрыло «летним снегом»

Москву накрыло «летним снегом»
Мэрия обещала избавить нас от тополиного пуха, но он снова с нами

Двухкомнатная квартира в конструктивистском доме на Нижней Пресне
Двухкомнатная квартира в конструктивистском доме на Нижней Пресне
Двухкомнатная квартира в конструктивистском доме на Нижней Пресне

Двухкомнатная квартира в конструктивистском доме на Нижней Пресне

Как наносить солнцезащитный крем, какой выбрать и можно ли заменить его автозагаром
Как наносить солнцезащитный крем, какой выбрать и можно ли заменить его автозагаром
Как наносить солнцезащитный крем, какой выбрать и можно ли заменить его автозагаром

Как наносить солнцезащитный крем, какой выбрать и можно ли заменить его автозагаром

Грустный праздник: 10 важных текстов о сегодняшней России
Грустный праздник: 10 важных текстов о сегодняшней России
Грустный праздник: 10 важных текстов о сегодняшней России

Грустный праздник: 10 важных текстов о сегодняшней России

Куда пойти гулять в День России
Куда пойти гулять в День России Маршруты от политзэков
Куда пойти гулять в День России

Куда пойти гулять в День России
Маршруты от политзэков

Как все поменять, если работа больше не радует
Как все поменять, если работа больше не радует
Как все поменять, если работа больше не радует

Как все поменять, если работа больше не радует

Как ходить на распродажи осознанно
Спецпроект
Как ходить на распродажи осознанно И почему лимит на покупки — хорошая идея
Как ходить на распродажи осознанно
Спецпроект

Как ходить на распродажи осознанно
И почему лимит на покупки — хорошая идея

Возвращение Migos, боевик с Анджелиной Джоли и книга про осознанность
Возвращение Migos, боевик с Анджелиной Джоли и книга про осознанность Что слушать, смотреть и читать в эти выходные
Возвращение Migos, боевик с Анджелиной Джоли и книга про осознанность

Возвращение Migos, боевик с Анджелиной Джоли и книга про осознанность
Что слушать, смотреть и читать в эти выходные

Подпишитесь на рассылку