Год назад Екатерина Петрова, специалист по госзакупкам и борец с коррупцией, открыла и возглавила екатеринбургское отделение международной антикоррупционной организации «Трансперенси Интернешнл — Россия». Как объясняют в «Трансперенси», коррупция — это не просто взятки, а целая система злоупотреблений служебным положением. В 2017 году, согласно ежегодному рейтингу организации, Россия набрала 29 баллов из 100 возможных в Индексе восприятия коррупции (Corruption perception index). Нулевое значение в индексе соответствует максимально возможному уровню коррупции, сотня — минимальному. Интересно, что громкие прошлогодние коррупционные судебные процессы над чиновниками — бывшим министром экономического развития Алексеем Улюкаевым и экс-губернаторами Никитой Белых и Александром Хорошавиным — никак не повлияли на отношение к коррупции в стране. The Village поговорил с Екатериной о том, как устроена коррупция в России и Екатеринбурге в частности.

До работы в «Трансперенси» Екатерина Петрова работала с Алексеем Навальным и была координатором уральского отделения движения «РосПил» и проекта «РосЯма». Она была первой, кто ограничил право чиновников ездить на дорогих машинах и довольствоваться предметами роскоши, купленными на бюджетные деньги. Ее силами администрация Екатеринбурга перестала тратить миллионы бюджетных средств на ремонт новых дорог, которые теперь в течение четырех лет обслуживают по гарантии подрядчика. Сейчас, помимо основной работы, Екатерина является членом городской Общественной палаты и продолжает проект по борьбе с некачественным дорожным ремонтом — в новой инкарнации он получил название «Дорожный ревизор».

Текст

Лена Бабушкина

Иллюстрации

Алексей Грабилин

Фотографии

Сергей Потеряев

О «Трансперенси Интернешнл»

Моя работа связана с юриспруденцией, но юристом я работать не могу, так как не получила диплом Юридической академии. Учебу я оплачивала сама и одновременно растила ребенка. Когда мой отец ушел на пенсию, зарабатывать пришлось вдвое больше, и я бросила университет. Тогда я нашла себя в околоюридической области — помогала крупным частным компаниям участвовать в тендерах, готовить документацию. Параллельно увлеклась общественной деятельностью: занималась дорогами и госзакупками в команде Навального.


Беда в том, что президентские гранты вообще не направляют на борьбу с коррупцией


После десяти лет практики я поняла, что хочу бороться с коррупцией профессионально: найти грант, пусть даже президентский, и придумать под него хороший проект. Беда в том, что президентские гранты вообще не направляют на борьбу с коррупцией. В процессе поисков я наткнулась на сайт «Трансперенси Интернешнл» — некоммерческой международной организации по борьбе с коррупцией, центром антикоррупционных исследований и инициатив. Они не набирали сотрудников, поэтому я позвонила заместителю директора по вопросам развития, который занимался региональными проектами, объяснила, кто я, и сказала, что хочу работать именно там.

Меня попросили прислать подробный проект — я сделала это, но поразила будущих коллег огромными затратами. Как и многие, я находилась в плену некоторых стереотипов: думала, что «Трансперенси Интернешнл» получает крупные гранты, миллионы долларов. А оказалось, что денег впритык, и даже директор организации ездит по Москве на велосипеде. Наша «Трансперенси» зарегистрирована в России, ее головной офис находится в столице. Кроме Екатеринбурга, российские филиалы есть в Барнауле, Калининграде и Санкт-Петербурге. Сейчас я руковожу региональным отделением в Екатеринбурге. Не знаю, по какому принципу выбирали остальные регионы, но с меня стартовал новый принцип набора сотрудников — выбирать стали проектным способом, в зависимости от навыков и целей.


В прошлом году мы занимались исследованием Региональных дорожных фондов в регионах, принимающих ЧМ-2018 — изучали, как работают контракты и аукционы, нет ли нарушений


Кандидаты защищают свои проекты, а победивший открывает собственный офис в регионе и работает над проектом. Я ездила защищать свой проект в 2017 году. На конкурс подали заявки 30 человек, по результатам выбрали троих, а на финальном собеседований остановились на моей кандидатуре — «Трансперенси» нужен был специалист по госзакупкам. Теперь наше отделение в принципе специализируется на госзакупках, с ними связаны все федеральные проекты. Если СМИ делает запрос в Москву относительно какой-то госзакупки, пресс-служба направляет вопросы ко мне. В прошлом году мы занимались исследованием Региональных дорожных фондов в регионах, принимающих ЧМ-2018 — изучали, как работают контракты и аукционы, нет ли нарушений.

Это удобная структура — каждый занимается своим делом, нет никаких пересекающихся проектов. Калининградское отделение исследует конфликты интересов. В петербургском отделении нет конкретной направленности, но они тоже частично связаны с конфликтами интересов и госзакупками. Руководитель отделения, Дима Сухарев, со всей командой ушел из «Фонда борьбы с коррупцией» и пришел работать туда. У них есть интересный проект «Муниципальная пила» про опыт районной антикоррупции, которым они занимались еще до сотрудничества с Навальным. Это та история, когда каждый гражданин может провести антикоррупционные исследования в своем районе, чтобы решить проблемы некачественного благоустройства.

О госзакупках и дорогих автомобилях

С госзакупками я начала работать еще в 2006 году. Мой директор в частной фирме захотел поучаствовать в конкурсе, и попросил посмотреть конкурсную документацию. Для меня это было в новинку, так что первую заявку мы оформили неправильно и получили отказ. Но я поняла, что скоро все госзакупки будут оформлять в виде тендеров, и что это может стать перспективной нишей для работы.


Автомобиль для первых лиц в Екатеринбурге теперь должен стоить не более 1,5 миллионов рублей и быть ограничен по мощности и другим качествам


Когда постоянно варишься в сфере госзакупок, легко замечаешь подозрительные действия. Я была первой, кто стал следить за закупкой автомобилей на бюджетные деньги в Екатеринбурге, а теперь пытаюсь продвигать эту инициативу и в другие регионы. Мне удалось отработать с администрацией Екатеринбурга тему отказа от роскоши, потому что раньше покупать дорогие иномарки вообще не стеснялись. С 2016 года в силу вступила новая норма — статья 19 Закона о контрактной системе в сфере закупок, которая не позволяет закупать на бюджетные деньги товары с избыточными потребительскими свойствами, или товары, которые являются предметами роскоши. В некоторых регионах расписывали даже нормы относительно мебели — чтобы администрации закупали кожаные кресла не для рядовых начальников департаментов, а только для кабинетов высших должностных лиц. Автомобиль для первых лиц в Екатеринбурге теперь должен стоить не более 1,5 миллионов рублей и быть ограничен по мощности и другим качествам — это довольно лояльно, но накладывает хотя бы какие-то ограничения.


Областной психоневрологический диспансер трижды пытался купить Nissan Teana. Меня даже приглашали посмотреть их автопарк — дескать, у нас там одни старые «Волги» стоят. Я все понимаю, но неужели нельзя купить что-то попроще, чем Nissan Teana за два миллиона рублей?


Закупки дорогих машин меня всегда возмущали. У меня получился свой небольшой проект: я изучаю документацию, анализирую ее с точки зрения закона, нахожу формальные нарушения, и аукцион аннулируют. Контрольные органы признали обоснованными больше половины моих жалоб. Например, Областной психоневрологический диспансер трижды пытался купить Nissan Teana. Меня даже приглашали посмотреть их автопарк — дескать, у нас там одни старые «Волги» стоят. Я все понимаю, но неужели нельзя купить что-то попроще, чем Nissan Teana за два миллиона рублей? — Купите две иномарки или четыре машины отечественного производства. После рассмотрения этого вопроса в городской Общественной палате я предложила внести еще несколько пунктов, связанных с арендой автомобилей — сначала этот момент упустили, хотя аренда стоит столько же, сколько сам автомобиль, если не больше. Насколько я помню, эти пункты тоже внесли в закон.

Я верю, что кроме меня в Екатеринбурге много классных специалистов по госзакупкам, но они никому не известны и не лезут в общественную деятельность. Если у журналистов возникают вопросы по госзакупкам — очередной ледовый городок, елка возле здания правительства в пятидесяти метрах от главной городской елки, дорогие машины, — они звонят и пишут мне. ОНФ (Общероссийский народный фронт) и их проект «За честные закупки» пытались мониторить подозрительные закупки, но не очень взлетели — не хватило квалификации. Я изучала аукционы, которые они относят к подозрительным — покупку всех автомобилей, даже машин «Скорой помощи»: вторы писали, что завышена цена. Но в машине «Скорой» столько оборудования, что стоить она будет не 800 тысяч, а как минимум в два раза больше. Зачем это обжаловать — я не понимаю. Конечно, за законностью закупок нужно следить, но у ОНФ, видимо, просто не хватило опыта увидеть необходимые маркеры. Меня часто спрашивают и просят научить их распознавать, но я не могу: это интуиция и натренированный взгляд на детали, которые все объясняют. Я двенадцать лет в этом варюсь и не лезу в другие отрасли, чтобы оставаться хорошим специалистом здесь.

О чрезвычайных ситуациях и резервном фонде

Сейчас мы занимаемся исследованием контрактов, которые заключают с единственными поставщиками — то есть без конкурса. Закон предусматривает около пятидесяти оснований — причин, по которым заказчики могут заключить контракт таким образом. Мы взяли только два из них: когда контракт заключают вне конкурса в режиме чрезвычайной ситуации, и по указу президента или постановлению правительства. Для чрезвычайных ситуаций в бюджете каждого региона есть резервный фонд: средства из него выделяют, когда в Челябинске падает метеорит, в Тюмени размывает дорогу или где-то рушится мост.


В Москве в режиме ЧС заключают контракты на ремонт дорог, но объясняют это тем, что просто поджимают сроки — например, близится зима. Такие контракты есть абсолютно во всех регионах


Но на деле контракты по закупкам в чрезвычайных ситуациях заключают даже тогда, когда подходящих ситуаций нет. С момента действия нового закона о закупках, то есть с начала 2014 и до конца 2017 года, администрации заключили в режиме ЧС около 900 контрактов на суммы свыше 30 миллионов рублей каждый, еще 1 500 — по указу президента. Сейчас мы только собрали всю необходимую информацию и приступаем к ее анализу, но я уверена, что 80 % контрактов в режиме чрезвычайных ситуаций заключили незаконно. Например, в Москве в режиме ЧС заключают контракты на ремонт дорог, но объясняют это тем, что просто поджимают сроки — например, близится зима. Такие контракты есть абсолютно во всех регионах. Общие суммы мы еще не посчитали, но я думаю, что они внушительные.

Пример абсолютной коррупции был в Свердловской области: в городах, фактически во всех муниципалитетах региона, приняли программу модернизации сферы ЖКХ. В рамках этой программы должны были отремонтировать множество теплосетей, газовых сетей, построить новые котельные. Программу провалили. Принцип был таким: муниципалитет должен разработать проект, оформить заявку на областную субсидию в Министерство финансов, защитить ее и на условиях минимального софинансирования из муниципального бюджета выполнить проект. Главы муниципалитетов отправляли заявки на одобрение, но получали формальные отказы от правительства — например, якобы из-за приближения отопительного сезона. В результате все хватались за головы: как же так, еще ничего не готово. Чтобы «спасти ситуацию», правительство рекомендовало муниципалитету объявить режим ЧС и выделяло деньги из резервного фонда Свердловской области, а контракты нужно было заключать с определенными фирмами, без конкурса. Если контракты заключаются в режиме ЧС, но в очевидном отсутствии чрезвычайной ситуации, кто-то за это получает откат. Возможно, главам муниципалитетов говорили, что они должны действовать таким образом, если хотят получить на ремонт хоть какие-то деньги.


Если контракты заключаются в режиме ЧС, но в очевидном отсутствии чрезвычайной ситуации, кто-то за это получает откат. Возможно, главам муниципалитетов говорили, что они должны действовать таким образом, если хотят получить на ремонт хоть какие-то деньги


Бывает, что подрядчик заранее предложил проект, пообщался с должностными лицами заказчика, они взяли его проект в основу технического задания или проекта и оформили правильно и согласно закону, — это одна ситуация, это законно. Другое дело, когда начинаются схемы с отсутствием конкурса — тогда это однозначно коррупция.

Я могу точно сказать, что правительство области в лице министерства энергетики и ЖКХ тоже как-то участвовало в этой схеме. Когда речь касалась строительства новых котельных, городских глав обязывали заключать контракты с одной компанией. Все эти предположения мне подтвердил глава одного из муниципалитетов.


Резервный фонд не такой уж и большой — около 1 миллиарда рублей в год, бывает и меньше. Если что-то случится, откуда еще эти деньги брать, если мы все спустили на хоккей?


Тем не менее, сколько я ни пыталась обращаться с заявлениями в правоохранительные органы, в результате попадает только главам муниципалитетов, потому что везде стоят их подписи. Я знаю, что как минимум один глава не побоялся и отказался работать по такой схеме. Он до сих занимает свою должность — возможно, последний срок. Но он отказался: значит, можно было показать зубы и не идти на эти мутные схемы. Другие главы пошли, и в итоге 15 должностных лиц получили штрафы. А реальные заказчики этого безобразия на своих местах — никто ими не занимается. Когда вся эта история произошла, я поняла, что нужно что-то менять. Поэтому сейчас мы хотим собрать аналитику и выявить, насколько часто эту схему используют незаконно, после чего будем предлагать изменения в законодательство.

К слову, в конце прошлого года губернатор Свердловской области Евгений Куйвашев утвердил поправки, регулирующие выделение средств из резервного фонда. В бюджетном кодексе есть дополнительная формулировка, согласно которой регионы могут вносить в его реализацию свои изменения. Куйвашев этим правом воспользовался, и теперь деньги из резервного фонда можно брать не только под чрезвычайные ситуации, а, например, на финансирование хоккейного клуба «Автомобилист» и мероприятий по приему делегаций — в том числе, иностранных. На самом деле, такие расходы тоже планируют, проводят конкурсы, и лично мне непонятно, зачем для этого использовать средства резервного фонда. Ведь резервный фонд не такой уж и большой — около 1 миллиарда рублей в год, бывает и меньше. Если что-то случится, откуда еще эти деньги брать, если мы все спустили на хоккей?

О ремонте дорог, Волкове и Навальном

В 2012 году я познакомилась с Алексеем Беззубом (активист проекта «Росяма» и член Общественной палаты Екатеринбурга, — прим. ред.). Незадолго до этого Алексей Навальный запустил проект «РосЯма» — электронный ресурс, с помощью которого можно было отправлять фотографии с геолокацией ям, выбоин и прочих дефектов на дороге в ГИБДД, чтобы те их устранили. Беззуб решил, что в Екатеринбурге нужно сделать что-то подобное. Я в это время работала у Навального в «РосПиле» и мониторила все госзакупки по Уральскому округу. Навальному помогал Леонид Волков, который тогда был еще депутатом екатеринбургской гордумы — у него были помощники, вокруг него всегда было много движухи и волонтеров. Они кинули клич и повезли всех фотографировать дорожные ямы. За время рейда команда объездила десятки объектов, но процесс был ужасно бюрократичным, поэтому вся полиция схватилась за голову. В ГИБДД обращение должны были зарегистрировать, составить протокол, съездить на место, составить жалобу — короче говоря, на одну яму требовалось пять-шесть бумажек. Потом они стали приглашать волонтеров напрямую, ездили фотографировать ямы вместе с каким-то майором, чтобы избежать бумажной волокиты.

Мне такая работа была не совсем интересна. Ямы — это, конечно, хорошо, пусть народ фотографирует, раз хочет, но нужен был более системный подход. Я рассказала Алексею Беззубу о том, как можно использовать госзакупки: найти все контракты, посмотреть все сметы, взять перечень дорог, которые уже отремонтировали, проверить их качество, проверить обслуживание по гарантии. Найти новые контракты, по которым работы еще не начались, сделать замеры. В 2013 году мы стали раз в неделю встречаться со всеми желающими помочь в офисе Волкова — обсуждали план работы, раскидывали обязанности на всех. Часто мы заканчивали в десять вечера, садились в машину и ехали инспектировать объекты — все дорожные работы, как правило, производят ночью. Конечно, все подрядчики сначала пытались выгнать нас с объектов, потому что приходили непонятные люди без статуса. Уже позже в администрации поняли, что конфликтовать с нами смысла нет, нужно сотрудничать. И объяснили это подрядчикам.

Разумеется, сначала администрация города принимала наши действия в штыки, однако потом нам удалось наладить диалог с Евгением Липовичем (с 2007 по 2017 годы работал в администрации Екатеринбурга в должности вице-мэра по вопросам благоустройства, транспорта и экологии, — прим. ред.), который старался учитывать все пожелания и замечания. Мы сотрудничали с МКУ «Городское благоустройство» и налаживали совместную работу по контролю гарантийных объектов. В этом году будет пять лет, как администрация каждый год объезжает на гарантийные объекты и фиксирует дефекты — до нас эту работу вообще никто не делал, никто не следил за дорогами после окончания ремонтов. Мы написали много жалоб и обращений, и за 2013-2014 годы сэкономили около 300 миллионов городского бюджета. В конце 2014 года сэкономленные деньги можно было израсходовать на какой-то новый объект. На эти деньги в Екатеринбурге отремонтировали улицу Уральскую.

О том, где живет коррупция

У органов власти с антикоррупционной квалификацией вообще не очень, поэтому как член Общественной палаты Екатеринбурга я контролирую их работу на общественной основе. Не для того, чтобы покричать о коррупции и кого-то наказать, а чтобы помочь все отладить в силу своего опыта. С администрацией Екатеринбурга отношения задались не сразу: сначала мы кричали про воровство и откаты с их стороны, а те воспринимали все в штыки — смотрели на нас, как на городских сумасшедших, писали разоблачительные статьи. Позже Евгений Липович выслушал нас и понял, что у нас конструктивные предложения и разумные требования, что мы ведем систематическую деятельность. До нас, бывало, недавно отремонтированную дорогу вновь ремонтировали за бюджетный счет, хотя по контракту подрядчик обязан ремонтировать ее по гарантии в течение четырех лет. Благодаря нам срок гарантии увеличили с 3 до 4 лет, сейчас мы добиваемся гарантии сроком на 5 лет. Мы никогда не приставали к администрации по пустякам — только когда дело касалось вопиющих случаев на крупных объектах.


Если разделить количество говядины, которое они заказывают, на количество их опекунов, выйдет, что ежедневно каждый ребенок получает по 300 граммов говядины сыром виде, или 200 — в готовом. Сильно сомневаюсь, что детей говядиной кормят каждый день — ведь, кроме нее, детдом также покупает курицу и свинину


С тех пор, как в феврале 2017 года Липович ушел с поста вице-мэра по вопросам благоустройства, транспорта и экологии, все изменилось. На его место поставили Евгения Архипова — ничего хорошего про его работу я сказать не могу. У нас снова начались конфликты с комитетом благоустройства, с МКУ «Городское благоустройство» — несмотря на то, что за время работы с Липовичем мы стали членами Общественной палаты и получили полномочия запрашивать отчеты, задавать вопросы и получать ответы. Сейчас в Общественной палате происходит какой-то бред: недавно упразднили нашу комиссию по дорогам, хотя это вторая проблема в городе. Поэтому появилась идея возродить общественный проект по контролю качества ремонта дорог «Росяма—Екатеринбург» уже вне палаты. Теперь мы называемся «Дорожный ревизор», проводим еженедельные встречи и ездим с инспекциями по гарантийным объектам. Вместе с Алексеем Беззубом мы обучаем волонтеров и совместными усилиями контролируем работы на выезде.

Вообще, самые проблемные и коррупционные сферы России — это дороги и ЖКХ. Много вопросов вызывает также социальная сфера. Работа и финансирование опеки открывают массу возможностей для распила денег: я уверена, что учреждения, которые подчиняются региональному Министерству социальной политики, мухлюют с финансированием на питание. Я изучала конкурсы на поставку продуктов питания в один из детских домов Екатеринбурга. Если разделить количество говядины, которое они заказывают, на количество их опекунов, выйдет, что ежедневно каждый ребенок получает по 300 граммов говядины сыром виде, или 200 — в готовом. Сильно сомневаюсь, что детей говядиной кормят каждый день — ведь, кроме нее, детдом также покупает курицу и свинину. Но поймать на таком распиле очень сложно: любую проверку социальных учреждений организуют заранее, поэтому к ним всегда хорошо готовятся — и говядину сварят, и булочек напекут.

Об угрозах

Мне угрожали лишь однажды — в ситуации, не связанной с работой: когда мы активно митинговали и участвовали в организации марша «Весна» в память убитого Бориса Немцова. Меня вызвали в департамент безопасности — поговорить. И то, как со мной разговаривал местный чиновник, выглядело реальной угрозой. Он говорил, какая я молодая, спрашивал, зачем я этим всем занимаюсь. Что будет у меня как у Навального — заведут уголовные дела. Я ответила, что не за что, вроде, а он — «Ну, это пока». Эти формулировки меня тогда очень смутили, особенно из уст бывшего военного.

Как член Общественной палаты я никаких угроз не получала. Думаю, что Навальному тоже не угрожал никто из тех, о ком он делал расследования. Это же основание для обращения в правоохранительные органы: есть умысел, есть человек которому посвятили расследование, а он тут с угрозами. По идее, этого достаточно, чтобы принимать серьезные ответные меры. Потому сфера антикоррупционных расследований сейчас относительно прозрачна и безопасна.